Версия для печати     Обсудить в форуме

66. Машина вместе с дорогой

Миша самый младший из «детей подземелья». Он впервые ви­дит пластилин. Интересная штука! Дети мнут его в руках, помнут, помнут — выходит кошка, мышка, зайцы. Миша пробует нажать на пластилиновую «клавишу» пальцами. Никакого эффекта. Он во­дит пальцами по «клавишам» (видимо, у них дома есть фортепьяно) как начинающий музыкант — робко, со страхом.

Не спешу вмешиваться. «Поразить» ребенка ничего не стоит: несколько профессиональных движений — и зверь готов. Но мне интересно, что же он все-таки сам, без меня станет делать. Пока он посматривает по сторонам, как там дела, и, осмелев, коммен­тирует вслух: «Кошка, колбаска, баранка». Обживается в пластили­новом мире.

Наконец — первый аккорд. Смело, рывком, отрывает от целого брикета кусок, прилепляет снова, приставив кусок к целому так, что получилась кочерга. К кочерге прилепляет лепешку другого цвета:

— У меня машина!

— Машина на одном колесе, а вот это что? — спрашиваю, ука­зывая на кусок, перпендикулярный машине.

Увидеть в кочерге с лепешкой машину, все равно что в окруж­ности — всего человека. Трех-с-половиной-летний ребенок еще не может нарисовать и слепить похоже. Кочерга с лепешкой обозначают не просто машину, а машину вместе с дорогой, по которой она едет. Совокупный образ предмета и его функции (движение по дороге).

Вспомним Танин пароход, плывущий в Африку, со всеми атрибутами Африки, запрятанными в его карманы.

В основе — принцип свернутой метафоры. Мишина машина — «житие», изложенное наиболее лаконичным способом. Оно отра­жает образ жизни машины. Как Мишина машина не существует без дороги, так и Танин корабль не существует вне Африки, куда он держит путь. В нем в свернутом (в данном случае перечисли­тельном) виде — всё, что, на Танин взгляд, нужно и важно для жизни корабля.

Изобразительный образ лаконичен. Умение «схватить» структу­ру и передать ее цельно — одна из главных особенностей детского искусства.

67. Танцующий дом

Нижняя губа оттопырена, щеки надуты — Арсюша трудится: режет пластилин пластмассовой стекой. Режет уроки напролет. Заменила пластилин глиной — результат тот же. То лепешки, то котлеты, то пряники. Арсюша оправдывается сам перед собой: мол, у всех что-то понятное, и у него.

Режущие предметы завораживают детей наравне с огнем и во­дой. А в каждой коробке пластилина три пластмассовые стеки разом: ножик прямой, с зубцами и лопатой. Обычно дети быстро те­ряют интерес к стекам — больно уж много того, что их здесь зани­мает. На столе цветными пачками возвышаются фантики, лежат в коробочках бисер и пуговицы. За спиной — дом клоуна из кленовых листьев. У клоуна в доме есть все необходимое, и окно у него клоунское — два кленовых листа, украшенных цветными ша­рами. С другой стороны — железная дорога, с третьей — огромное чудо-дерево с жар-птицами и «птенцами» да гнездами «жар-птичь­их» золотых яиц.

Ко всему в придачу — учительница. Она шутит, рассказывает небывалые истории про вполне бывалых людей, и под эти россказ­ни в руках что-то мнется, гнется и наконец вылепляется.

Арсюше эта музыка ни к чему. Войдя в класс, он хватает первую попавшуюся стеку и погружается в «резню». К концу урока пол­стола занято щедрой продукцией.

Ножницы он не жалует — вещь заковыристая: то режут, то жуют лист, а стека врубается в мякоть пластилина. Раз — от­сечено! Или он во что-то играет сам с собой? Что-то же он нашеп­тывает себе под нос, тюкая стекой по пластилину?!

На призывы отзывается с жаром. Стоит сказать: «А давайте», как он громче других кричит: «Давайте!»

Однако использовать свои «нарезки» для общего дела отказы­вается.

— Пусть лежит, — говорит твердо. — Это мне нужно. Может, Арсюша взял повышенные обязательства по рубке ле­са? И все это у него — бревна? Арсюшина мама в претензии:

— Все с работами, мой — с пустыми руками. Что же он у вас делает?

— Режет пластилин.

— Почему же все дети лепят, а он режет?

— Не знаю. Может, вы запрещаете ему пользоваться ножни­цами и ножом?

— Разумеется. Мы и стеки из пластилина выкидываем.

Ясно, Арсюша рвется на лепку вкусить от запретного плода. Все оказалось до обидного просто. В завершение беседы Арсюшина мама велела мне убрать из его коробки стеки.

Я не исполнила приказа. Когда-то же ему должно надоесть! А может, это вовсе и не однообразное занятие?! Мы не знаем, что постигает ребенок в процессе нудного, как нам кажется, дела. Может, он воображает себя Георгием-победоносцем, разящим змия?

Сидит за столом, такой неприметный с виду, а на самом деле — герой с копьем. Скорее всего, он так себя и видит. Дома ему не до­веряют, считают маленьким.

— Ты храбрый парень, — похвалила его как-то. Он победно улыбнулся, движением глаз показывая — да, вот сколько нарубал, ничего себе сила!

— А мог бы ты из всего этого гору сложить, огромную, ска­листую? На ней ты стоишь, Илья Муромец, смотришь вдаль: нет ли врагов за холмом?

— А где взять Илью Муромца?

— Вырубим! Прямо из целого куска, ножом.

Арсюша соорудил гору. Высоченную. Потом «вырубили» бога­тыря. Арсюша был изумлен, но и огорчен. Рассыпанные по столу куски пластилина ему были родными, понятными.

К чему бы он пришел сам, если бы я не влезла со своей горой?

Теперь Арсюша все делает наравне с детьми. Но того сияния, что излучали его глаза при «бессмысленной» рубке пластилина, уже нет. Я помешала ему. Процесс постижения мира ребенком должен быть сугубо самостоятельным. Помогать надо, когда про­сят. Арсюша не просил меня сооружать гору и Илью Муромца. Арсюша рыл свой ход, прорывал с завидной систематичностью. И тут я преградила ему путь. Гора и богатырь — вещи сами по себе неплохие, да как-то ни к чему, все заслонили собой. И обойти хочется, и искушение — забыть путь к норе, польститься на чужое, сотворенное его, Арсюшиными, руками. Своими руками дети спо­койно творят чужое — только искуси их взрослым умением. Пока­жи им, как лепится колобок и рисуется домик, — и ты ловко уведешь детей от их собственных мыслей и представлений.

«У тебя мешок, а у всех — домики!» — «И у меня домик, в него много гостей приехало, они там как стали танцевать, дом и раско­сился в разные стороны».

Образ танцующего дома (раз у него внутри танцы, значит, и он сам перекособочился) — детский. А ровный прямоугольник с треугольником-крышей не образ, а чертеж, выполненный в гори­зонтальной проекции.

Детей нельзя учить по-взрослому. Вмешиваясь в процесс, мы получим результат с большой погрешностью.

68. Преодолеть страх

Вите три года. Он рисует красками на большом листе, приговари­вает: «Рисую зеленую, теперь синюю...» Брызжет кистью на лист — это цветной дождь.

— А сейчас что будет? — спрашивает. — Теперь какой крас­кой, а теперь? — при этом макает во все краски подряд.

Теперь Баба Яга носом к елке.

— Нос какой! (Витин не лучше, весь в краске.) Крючком. Мама! — кричит он, замазывая Бабу Ягу зеленой краской.

— Уф, — отдувается, — больше нет Бабы Яги. Посмотрим, где она? Откроем, — делает движение кисточкой, будто открывает дверь. — Там, — сообщает, указывая на сокрытую в зеленой тьме Бабу Ягу. — Заколю ее! — обратным концом кисти колет рису­нок. Проводит несколько линий по поверхности. — А теперь мед­ведь получился, нет, серый волк.

Устал бороться с чудищами, привалился к спинке стула. Вдруг вскочил, как бы очнувшись от мрачных мыслей, распластал ла­донь на чистой бумаге, вынул из кармана фартука зеленый каран­даш. Обвел им свою ладонь, палец за пальцем.

— Раз, два, плачет ручка, мамы нет, папы нет. Не плачь, ручка, скоро придут. А положи сюда, — хватает меня за руку, обводит мою ладонь карандашом, потом соединяет линией обе руки. — И со­единились все со всеми! — Витя переводит дух.

Принимается лепить. Лепит точно так же: нажмет пальцем на ком пластилина — сковородка с ручкой, еще пару раз щипнет — цветок на ножке...

Он впервые пришел на занятия. Борется со страхом, преодо­левает себя. И наконец успокаивается, соединив всех со всеми. Моей рукой замещает отсутствующую мамину. «Не плачь, ручка, мама с папой скоро придут!» Разумеется, он не рисует и не лепит, а играет в рисование и лепку. Как и положено в его возрасте. Но есть серьезные вещи, которыми не играют. И он, трехлетний мальчик, сообщает мне об этом во втором рисунке. Отсутствие родителей серьезно.

Соединенные руки — образ дружбы и взаимного доверия. Я по­лучаю аванс.

Теперь мне предстоит оправдывать полученное авансом доверие.

Белокурый, с редким чубчиком, сквозь который просвечивает большой молочно-розовый лоб, в клетчатой рубашке и брюках на подтяжках — он пришел учиться. Так ему объяснила мама. Вокруг него дети — они тоже, значит, учатся. Но что это такое — учиться? Он не знает, и ему страшно. Страшно, но и интересно: брызгать кистью на бумагу, говорить вслух, прятаться от Бабы Яги за елку. И тетя рядом, вот ее рука. Витя пытается до нее дотянуться. Так за­вязывается контакт ребенка и взрослого. Не просто — через преодо­ление.

Взглянем на результат Витиного труда: темно-зеленое пятно с брызгами салюта, над пятном — желтый, лимонный овал, заля­панный коричневым. На втором рисунке слабо обрисованы пальцы медузы...

«Шедевры», которые годятся разве что на мусор, я храню уже 6 лет.

— Это тебе зачем? — спросила подруга, которая вызвалась помочь мне убрать квартиру.

— Это Витино!

— А это — Васино? — подруга показала на следующую пор­цию каракулей.

— Нет, это Анюты Платоновой.

— Как можно все помнить! — поразилась подруга.

Но и меня поражают причуды собственной памяти: дети с их работами вытеснили стихи, что я знала наизусть, номера телефо­нов и адреса. Но на это есть книги и записные книжки.

Потерю же детских рисунков ничто не восполнит. Это един­ственные свидетельства процесса освоения мира всеми теми деть­ми, которых я узнала за 10 лет работы. Их — не меньше тысячи. Они — мой клад. Но я не скупой рыцарь.

Я бы с радостью поделилась своим богатством с любой картин­ной галереей.

Да никто на мои сокровища не зарится!

69. "Сказите позяиста, извините позяиста..!

Кроме того, что висит на стенах нашей квартиры, стоит на пол­ках, — кипы рисунков и скульптур под шкафами, сервантом, ящи­ки детских работ в гараже. Пластилин пылится, деформируется, необожженная глина ломается, рисунки желтеют. Изредка я наво­жу ревизию и все же — не могу заставить себя выкинуть хоть что-нибудь.

Вот пластилиновая дама с воротником из настоящего меха. Узнаю автора: Катя С. Ее лицо выражало бесконечное любопыт­ство. Даже нос был, как у любопытной Варвары — длинный, вы­тянутый, с узкими ноздрями. Любопытство ее отличало определен­ная направленность: украшения и одежда, обувь и меха.

— Сказите позяиста, извините позяиста, что это у вас? Мех? Катя дотрагивается пальцами до моей шубы. Она висит за шка­фом. Проведешь пальцем — получаются бороздки.

— Я очень увлекаюсь мехами, — говорит она, не в силах ото­рваться от моей шубы. — А оторвите мне, позяиста, одну мешинку, я королеву буду лепить, для хитрости.

Для хитрости! Никакая королева ей не нужна, нужен кусочек меха. Но она знает, что просто так здесь ничего не дается — все с применением, вот и придумала — королеву.

А то подойдет, уставится в ноги. Изучает.

— Простите позяиста, извините позяиста, что, у вас туфли на каблуках? А если я закажу папе такие, он мне купит?

Или отловит меня в коридоре, возьмет за руку и, восторженно глядя на брошку или кулон, спросит: «Простите позяиста, извините позяиста, а можно вас поздравить с Новым годом?»

До Нового года еще два месяца. Но человеку хочется поздра­вить меня с Новым годом сегодня!

— Поздравляй.

— Спасибо большое. Я поздравляю, вас с Новым годом.

Катя довольна. Она справилась с искушением самым простым способом — поддалась ему.

Теперь Катя — пианистка. Учится в музыкальной школе. На классном концерте она выступает в роскошном платье и туфель­ках на каблуках. Она грациозно раскланивается после выступления, и в ее поклоне слышится: «Сказите позяиста, извините позяиста, вам нравится, как я сыграла? Да? Спасибо большое».

70. Тема "Моя семья"

Только что я вернулась с прогулки, сняла с себя мокрую куртку и резиновые сапоги. Я на даче одна. Тихо здесь, только ветер шумит за окном, да урчит вода в трубах.

Кажется, сегодня я впервые увидела, как течет река. Как бы­стро она течет, унося на своей бурой спине сгустки мелких пузырь­ков.

Ветер заглушает пение соловья — вчера ветра не было, и со­ловьи пели всю ночь.

Отцвели медуницы в перелесках, набухли соцветия ландыша. Надо прожить полжизни, чтобы, оставшись дождливой холодной весной в одиночестве, ощутить себя безмерно счастливой. Тишина одиночества не рождает ощущения покинутости, напротив, в душе — любимые голоса, на полу — любимые рисунки.

Я разложила их еще утром. Все они — на тему «Моя семья». Собирала годами, но сюда, на дачу, привезла всего лишь полсотни.

Дома остались «Автопортреты», «Любимые места», «Любимые вещи», «Плохие и хорошие настроения», остались полки со скульп­турами, все наши «Сны», «Мамы с детьми», да еще те ящики с ра­ботами, которые я вывезла из разгромленной студии. К ним еще больно прикасаться, и они так и живут у нас, нераспакован­ные.

Четырехлетки в понятие семьи включают одушевленные и неодушевленные предметы.

Зелик А. уже в четвертом классе. Суровый пионер в очках. А тог­да, в четыре года, это был краснощекий красавец с фаюмских портретов. Много разглагольствовал, да мало лепил. К шести годам он проснулся и стал выдавать «на-гора».

Его композиция насыщена разнообразными «знаками», сейчас невозможно было бы расшифровать эти «знаки», к счастью, я подписала их. Папа в очках (очки — один глаз) с черным тулови­щем (видно, в костюме) на тонких ногах, без рук. Мамино лицо закрашено черным фломастером, она изображена у печки, у нее есть руки и даже туфли на каблуках. А вот и сам Зелик, притулив­шийся к отцу и похожий на стул с головой, надетой на его спинку. Неподалеку от этой парочки — проигрыватель. В ногах — кровать. Обозначены и стены, а под рисунком колечки неправильной фор­мы. Написано, как объяснил Зелик, «СССР».

Все обозначено: страна проживания, в стране дом, в доме — стены, кровать, печка почему-то и проигрыватель, и живут здесь папа — мама — сын. Благополучный мир. Так оно, надеюсь, и есть на самом деле.

 Для Алеши П. самая главная — мама. Папа указан зеленой и синей полосами, наезжающими друг на друга. В стороне — де­душка, скорее всего, отец мамы, нарисован красным, а мама — разными цветами, но головы мамы и деда с торчащими волосами похожи. Близ мамы — дерево и трава.

У Алеши П. нет папы. Однако на рисунке он изображен. Картина мира Алеши включает папу. У всех есть, и у него должен быть. Больше всего на свете Алеша любит жить летом на даче. Дерево и трава — члены его семьи.

Семья Миши У. в рамке. За рамкой — солнце. Мише тоже че­тыре года, но он уже понимает, что семья — это дом, а солнце не живет в доме. Зато телевизор — полноправный член семьи. Для большего сходства с человеком он пририсовал телевизору голову. В семье, по порядку: папа, Миша, «никто», мама, телевизор. Кто этот «никто»?

Миша уверен: у них в квартире поселился «никто». По ночам «никто» просыпается, съедает продукты из холодильника, и наутро есть нечего, хоть шаром покати.

Помню, Миша заразил всех историей про «никто». И дети долго рассказывали мне, что натворил у них дома «никто». Именно ночью, когда все спят. Хотя по логике вещей «никто» мог бы раз­бойничать и среди бела дня, он же невидим!

Взглянув на рисунок Саши М., можно сразу определить, кто мама, кто папа и кто — все остальные. Саша обозначил это цветом. Мама красная (красивая), папа — синий, а бабушка, дедушка, Алеша и сестренка — серые.

Алеша М. подвержен частой смене настроений. И несмотря на то что все члены его семьи изображены схематично, выра­жение лиц у них — разное. Алешин рисунок, с точки зрения психо­лога, говорит о неблагополучии в контактах между членами семьи. Все — безрукие.

На самом деле семья у Алеши прекрасная, все добры друг к другу и к Алеше в особенности. Трудность состоит в том, что семья эта — работающая и детей приходится отдавать в садик. Алеше, при его невротическом складе, непрерывное общение не показано. И потому Алеша легко возбудим, быстро переутомляется и на «неинтересные» задания отвечает нехотя. Что и видно по ха­рактеру рисунка.

Коля Ф. — хитрец. Он любит рисовать только машины и дома, а людей — не любит. Вот как он вышел из положения: «Это мы на машине уехали, а дома остались баба Валя, баба Дуня и деда Петя». На самом деле нет у них машины, он только о ней мечтает. Вот и нарисовал свою мечту.

            Лёне М. чуть больше четырех. Посмотрите, какое веселое семей­ство и как динамичен рисунок! Обратите внимание на перекрещенные руки. Обычно дети налагают линии друг на друга, Лёня же мастерски показал, какие руки сзади, а какие — на переднем плане.

Сейчас Лёня учится в художественной школе, делает серьезные успехи в графике, что и следовало ожидать.

«Нарисую себя маленькой, не хочу — большой. Ой, нет, я на­рисую своего котенка. Не люблю я себя рисовать. Я — большая, а больших я терпеть не могу». Несмотря на это заявление, Ира Т. изобразила и себя, и котенка, и облака. А про маму с бабушкой забыла. Увлеклась или нарочно не стала рисовать их. 

Петя П. пяти с половиной лет — круглый фантазер. Задания он вроде бы не выполнил. Но разве плохая у него семья?! Свет люстры бросает лучи на веселого клоуна, парит птица, вокруг — невиданные существа.

Сережа Л. — выраженный эгоцентрик. Хорошенький, избало­ванный, он приносит на урок иностранные машинки, чтобы покрасо­ваться. Играть никому не дает. Вот он и нарисовал одного себя. На мой вопрос, где остальные, ответил: «Они не поместятся».

У Нади Ф. нет отца. Она очень тоскует по нему. Мама осуждена за кражу. Надя живет с бабушкой. Добрую бабушку Надя наделила воздушным шаром. А мама все равно красивая! Папа же плывет по небу-реке на лодочке. Недосягаемый.

За ярким, с такой любовью нарисованным семейством — Надино горе. Она не может с ним смириться. И в порядке компенса­ции создает сама миф о благополучной семье. 

Настя О. — замкнутая, малообщительная. Это просматривает­ся в рисунке. Настя замыкает колонну из мамы, папы и бабушки. Она протягивает им руки, а сама смотрит в другую сторону. Дух противоречия снедает девочку. С завистью глядит она на весело болтающих между собой детей, но в разговор не вступит. Такая вот противоречивая натура.

 Дети, чьи рисунки мы сейчас увидели, уже выросли. О многих из них я ничего не знаю. Папки с адресами и номерами телефонов уничтожили, когда упразднили студию в Химках. Иногда в транспорте я встречаю выросших своих учеников. И сразу узнаю их. Они припоминают меня с трудом. Но лепку — помнят! Быстро течет река. Я слышу ее течение...

71. Непроявленная пленка

У Любы теперь всё есть. Мама, папа, бабушка, дедушка, бе­лый попугай и белка в клетке.

Люба похожа на бельчонка — густые рыжие волосы собраны в хвост на затылке, само личико маленькое, с острым подбородком и крупными верхними зубами.

У Любы и повадки зверька. Войдет в класс, оглядится у двери, высмотрит свободное место — и прямехонько к нему. Сядет, соберется в комок и молча лепит.

«Девочка несколько лет провела в санатории, где не обращали внимания на общее развитие ребенка. Она не любит вспоминать этот период своей жизни», — написано о ней в анкете. Значит, она помнит свой «санаторий»! Раз не любит вспоминать, значит, помнит.

Кроме молчаливой диковатости зверька, пожалуй, ничто не свидетельствовало о прошлом неблагополучии. Но такое бывает у детей и не из дома ребенка.

Первые уроки показательны. Ты видишь, как дети, разгоняясь на стартовой площадке игры, набирают скорость и отрываются от земли. Их уносит фантазия. Разумеется, не то, чтобы до сих пор их воображение спало, а теперь проснулось. Просто оно полу­чило направление, цель.

В одной с Любой группе — Авдий и Гордей. Они, умственно неполноценные дети, активно участвуют в строительстве «шоко­ладного» дома. Усыпают пуговицами пластилиновые брикеты — это будут стены дома из вафель.

Чтобы не прослыть белой вороной, Любочка тоже плющит пластилин — вырезает из него ровные квадратики.

Авдий и Гордей рвутся в бой, сами пытаются прикрепить к  каркасу  «стены»,  а  Любочка  складывает  квадратики  в крышку из-под пластилина. Действует как автомат. Ни на кого не глядя и, наверное, мечтая, чтобы это скорее кончилось.

Как ей помочь? Нужно, чтобы у нее получалось. Нужно, чтобы она убедилась в том, что делает все это не зря. Попробовала ме­тод «полуфабрикатов» — предлагаю Любе целого человека с недостающими глазами, носом. Она долепливает — и уже не прячет своего человека в коробку, выставляет на обозрение.

Я знаю, что в доме ребенка дети работали с раскрасками. «Долепливание» — это почти то же самое, что и раскрашивание. Только там надо заполнить контур цветом, а здесь — дополнить форму до целого.

Задача ей знакома, она с ней справляется. Однако внутреннее безразличие ко всему, что происходит, не убывает. Все чаще ловлю себя на странном ощущении: словно я имею дело с достаточно оформленной оболочкой, внутри которой — пустота. Но это пус­тота не муляжа, а неназванных понятий, отсутствующих связей. Фридл в условиях концлагеря создала систему реабилитации детей средствами рисования. В чем заключалась реабилитацион­ная педагогика Фридл? В налаживании внутренних связей ребенка с внешним миром, даже таким страшным, как концлагерь, — иначе можно сойти с ума.

На «полуфабрикатах» я проверила, как усвоен Любочкой преж­ний опыт, теперь моя задача — извлечь со дна ее души то, что ее гнетет, мучает, помочь выразить это «что-то», назвать его, чтобы от него избавиться.

Все, что было с Любой в первые пять лет ее пребывания в доме ребенка — засвечено, ушло в глубь подсознания. Но именно про­житая ею жизнь, иная, по сравнению с благополучной нынешней, еще держит ее в оцепенении. У Любы слабо работает вектор исследования и поиска, с помощью которого ребенок и осваивает мир. Значит, ее связи с нынешним миром еще слабы, едва наме­чены.

Есть такое понятие — теплохладность души. Равнонаправ-ленность души к полюсам добра и зла. Неустремленность ни к тому, ни к другому. Почему-то об этом часто думалось в связи с Любой.

Прошел год. Она выросла и очень изменилась. Борис Никитич замечательно поработал с Любой. Теперь она поет, танцует. А главное, завязываются контакты с детьми. Уже есть и подружка, и мальчик, который ни шаг не отходит от Любы. Правда, она не проявляет к нему особой симпатии, но и не отталкивает его.

Развилось и воображение. Теперь Любочка умеет выражать в форме не только предметы, но и понятия. Например, дружбу.

Вот как она изобразила ее в глине. Почти целый урок разма­зывала глину по картону, утрамбовывала, чтобы вышло ровно-преровно. Я решила, что она готовит поверхность для рельефа. Нет. В самом конце урока она вылепила маленького человечка с большой головой, похожего на младенца с полотна Чюрлениса, рахитичного, большеголового. Посадила его в центре.

— С кем он дружит? — спросила я ее.

— Ни с кем, — процедила Люба.

Перед нами явление, не зафиксированное в науке: засвечен­ная пленка проявилась. Тема дружбы спровоцировала детей на многофигурные композиции, где все дружат со всеми, одна Люба на огромном пространстве картона, будто на выжженной земле, усадила крошечного малыша с отверстиями вместо глаз.

Следующим уроком после лепки была музыка. Загремели бубны и погремушки, а Любочка все сидела за столом.

Подружка позвала Любу, Люба отмахнулась.

Я похвалила ее за работу. Может быть, она этого ждет, оставшись со мной наедине?

Люба не отозвалась. А потом она встала и выкинула свою дружбу вместе с картоном в ведро с глиной.

— Плохая, — сказала она, — я другую слеплю, потом.

Этот поступок Любы — разрыв с прошлым, которое тяготит, угнетает ее. Пленка проявлена, отпечатана, фотография же уничто­жена. Пришел час, когда Люба раскрылась, в первую очередь перед собой. Можно представить себе, какая борьба шла в ма­ленькой девочке в течение тридцати минут. Она одержала победу, и теперь стало спокойнее за ее судьбу.

Толю К. усыновила балерина, вышедшая на пенсию. У Толи был какой-то недетский, остановившийся взгляд. Он часами смот­рел в одну точку, не отзывался, когда к нему обращались. Работа с ним походила на игру ребенка с куклой. Ребенок ставит куклу на пол, приговаривает: «Иди, иди». Кукла же остается на месте, пока ребенок не передвинет ее ноги, то левую, то правую. Так и мы поначалу «водили» Толю.

В отличие от Любы Толя попал не в большую семью, а в до­вольно беспомощные женские руки. Его связи не расширялись механически (Любе пришлось сразу определить свои отношения со всеми членами семьи, да и животными), а ограничивались отношениями: мама — сын. Самыми ответственными. Он явно был не готов к ним. И впал в летаргический сон. Возможно, от счастья. Но раскачать Толю оказалось много труднее, чем Любочку.

Целый год продолжалось это его гляденье в одну точку. После лета наметились первые сдвиги. Толя как бы вдруг начал воспро­изводить все то, чем мы занимались прошлый год. Приставит к колбаске лепешку — гриб. Не зонт, не молоток — гриб. Свернутая колбаска — улитка без рожек. И песню вспомнил, что пели в про­шлом году. Вспомнил, какие надо смешать краски, чтобы вышла зеленая.

Оглушенный судьбой ребенок медленно приходил в себя. Труд­но было определить, какой он — добрый или злой, скупой или щед­рый. Но что радовало — он рвался к нам, он готов был дневать и ночевать с нами. Пробуждение в том и состояло, что Толя те­перь что-то хотел или чего-то не хотел. Волеизъявление — свой­ство активной личности. Только к середине второго года занятий Толя окончательно освоился, стал отвечать на задания.

И третья девочка — Вера. Зажатая, агрессивная, с явными признаками аутизма. Если с Любой и Толей можно было работать как с психически полноценными детьми, то с Веры нельзя было спускать глаз. То выльет ведерко с водой из-под краски на стол или, еще хуже, на платье соседки — и тут же обмочится. От страха. То, влекомая волею мощного импульса, со всего маху ударит кого-нибудь из детей или в волосы вцепится.

В целях безопасности пришлось разъединить столы и расса­дить детей по четверо. У нас с Верой был отдельный, свой столик.

Родители детей этой группы обратились с жалобой на Верину маму. Мамы и бабушки уничтожали взглядом несчастную молодую женщину. К тому же — незамужнюю. «Вот, взяла ненормального ребенка, и наши дети из-за нее страдать должны».

Мать Веры безмолвно сносила недовольное жужжание, оправ­дывалась перед заведующей. Сама сирота, удочеренная в возрасте Веры, она знала, на что шла. С каким трудом заполучила Вероч­ку! Незамужним-то не доверяют детей. Одно обстоятельство по­могло — наличие пригодной жилплощади.

Верина мать сызмальства тянулась к детям. Учительнице на продленке помогала возиться с первоклашками. Ее влекла к забро­шенным детям память собственного детства: та, что стала ей ма­терью, тоже была одинока, работала нянечкой в больнице. Судьбы. Мы стали равнодушны к чужим судьбам.

К каждому уроку приходилось раздвигать столы, расставлять стулья. Мать Веры мне в этом помогала. Она не знала, как выра­зить признательность за то, что мы отстояли Веру, за то, что пы­таемся ей помочь. Это тоже вызывало недовольство родителей.

Период агрессивности сменился периодом «слезным». Будто внутри девочки таял айсберг, и ее заливало слезами. Но постепенно Вера успокоилась, привыкла. Кстати, если не поощрять детей на «справедливый гнев», то они быстро перестают реагировать на странности чужого поведения, и от этого странности пропадают сами собой.

Рисунки Веры сохранились. По ним можно восстановить «исто­рию болезни», проследить эволюцию девочки.

Из пластилина, положенного в морозильник, ничего не выле­пишь. Его надо согреть, и он станет податливым.

Бездушный пластилин требует тепла. Что уж говорить о душе ребенка, которая в особо чувствительный период становления и «взрывного» развития томилась в колодках?!

Какими бы выросли эти дети, если бы они не попали в семьи? Если бы столько людей не двинулось им навстречу, не умерило их горе любовью и заботой?

72. "Не мешай завивать фантазии!"

Дети влетают в класс. Врываются с шумом и гамом, роняют краски и пластилин — так ветер врывается в окно, все сдувая с подоконника.

Дети — стихия. Но у меня есть способ ее обуздания — малень­кая куколка в кармане рабочего халата.

'Гремят  бубны  и  погремушки  —  дети  прибыли  с  музыки, а я тихо беседую с куклой.

— Что вы ей сказали? — стихают разом. — Она говорящая?

— Да, но, к сожалению, потеряла голос.

— Где? — спрашивают, готовые броситься вдогонку за поте­рянным голосом.

— В метро. Там столько народу, а голос у нее такой маленький, незаметный, разве отыщешь?

— Надо посадить пищик в землю, и из него вырастет новый голос, — советует Аня, автор «всей природы» и «всего вокзала».

На даче она развела «огород» из копеек и птичьих перьев. И еще много чего выращивает. Верит она на самом деле в то, что у нее вырастут денежные деревья и всамделишные птицы, или играет? И то и другое. Детское воображение — на стыке веры и игры.

— Спросите ее (уже не называют куклу куклой) : можно сделать цапле проволочные ноги?

Я становлюсь связной между потерявшей голос куклой и деть­ми. Постепенно начинаю верить в необычность этой куклы. Вер­нее, выгрываться в роль. Поверить уже никогда не смогу. Время прошло.

— Душу никуда не отправляют. Это воздух. Что ты, воздух в посылку заколотишь, в деревянный ящик? — включается Арам. — И вообще: никаких душ нет. Есть кровь и кости. Еще мясо. Я де­душку позову, он вам все скажет.

Разгорается вечный спор. Между материализмом и идеализмом. Сначала все — против Арама. Со временем соотношение сил переменится.

— Аня Скворцова! — завклубом входит в класс. — Вставай и идем со мной.

— Что случилось? — спрашиваю, видя, как Анечка покраснела, испугалась начальственного тона.

— Давай, давай, выходи. — Заведующая не намерена ничего объяснять.

Мы с Аней выходим вместе.

— В следующий раз ее мать позаботится о плате, — говорит завклубом.

...Все решено. Я ухожу из студии. Вслед за Аней. Но сейчас я должна вернуться и довести урок. Дети-то ни при чем!

Воспользовавшись моим отсутствием, они носятся по классу, «пуляются» пластилином. И у меня нет сил обуздать их буйство. Я потеряла голос, как кукла. Нам помешали «завивать фанта­зии», сбили с толку. Душу действительно не заколотишь в дере­вянный ящик. Она рвется на свободу, где никто не смеет чинить над ней расправы. Но то, что вытворяют сейчас дети, не есть проявление свободы. Это ответ на мое бессилие.

«Ушла, бросила нас, не говоришь с нами про воздух и про­павший голос, вот тебе, получай!» — вот что хотят сказать они мне.

Бессилие порождает страх. Впервые я боюсь детей. Они это чувствуют, кто-то погасил свет, из-под стола раздается всхлипы­вание.

Я включаю свет и делаю попытку рассадить детей по местам.

— А мы больше не будем лепить, — заявляет Арам и запускает пластилиновый шарик в пото­лок. — Мы хотим беситься.

— Собирайтесь, ребята, — говорю не своим голосом.

Меня подменили. Я стала злой. Злой от бес­силия. Злостью не удержать детей в повиновении. Но разве когда-нибудь я хотела подчинить себе детей?

Дети с радостью уходят с урока. Самого дрян­ного урока в моей жизни.

73. Гномье царство

Бабушка Ляля победно шествует по коридору. Она наметила жертвы и выжидает удобный момент для их заклания. Кто не нужен ее Риточке — в первую очередь, уж слишком строптивая «леп­ка» и грязная «живопись». По Лялиной инициативе уже введена и функционирует «подготовка к школе». Учительница из англий­ской спецшколы учит малышей сидеть, не шевелясь, по сорок ми­нут, отвечать на вопрос «по поднятию руки» и прочим дисципли­нарным премудростям. Родители это приветствуют. Осуществляет­ся их мечта — приучение детей к порядку. Что за этим последует, как скажется рабское это послушание потом, никого не волнует. Нужно, чтобы дети «слушались». Класс живописи аннулирован. Мольберты убраны. Теперь здесь учатся сидеть неподвижно и от­вечать на вопросы «по поднятию руки».

Нас еще не выселили. Так что в последний урок перед Новым годом мы устраиваем гномам новогодний праздник.

Картонный ящик из-под телевизора превращаем в жилье. Внут­ри обклеиваем все фольгой, и получается у гномов зеркальный дом. Наверх стелим белую бумагу. Белоснежную, ибо она означает снег в лесу, на крышу дома, покрытую бумагой, водружаем елки, пни, елочные игрушки, которые мы лепим, вешаем на ветви.

В подземном гномьем доме — кровати из пластилина, стол с тарелками и пластилиновым тортом со свечами-спичками.

Готовы и гномы. У каждого в руке — по настоящей маленькой свече. Мы зажигаем их и тушим свет.

Притихшие дети смотрят зачарованно на дело рук своих. Свечи быстро выгорают.

— Погасим? — спрашиваю.

— Не надо! Только не гасите, не губите вечную красоту! — восклицает Юта.

Улыбка освещает ее лицо, сама же Юта сейчас бродит по снеж­ному лесу — ящику из-под телевизора.

— Я туда хочу, — ноет Катя. — Как туда попасть?

— Если бы ты была грудная, ты бы все равно не помести­лась, — говорит Арам.

Приподымается на цыпочках, разводит руки в стороны, пока­зывая Кате, что вот даже такая маленькая, а все равно не влезешь.

— Ну и что, я бы глазами гуляла, — вздыхает Катя.

— Отдельно глаза не гуляют, — возражает Арам, — ноги надо.

— Да тише вы, — сердится Юта, — в вечной красоте тихо.

— Заладила про свою красоту! — Арам поправляет колпачок на своем гноме.

У него «влюбленный» гном, так он сказал, «потому и худой. Все влюбленные худые». На самом деле ему не хватило синего пластилина на туловище, голова вышла большая, а туловище тощее. Вот и явилась «оправдательная» версия:

— Вечного ничего нет!

— Есть, есть! — протестуют. — Небо, например, море...

— Мама, — шепчет деликатная Лиза. — Я загадала желание на курице, чтобы мои родители всегда были, и вышло.

— Тогда и мои, я тоже загадала, и вышло, — присоединяется к Лизе Катя.

А Юта знай свое твердит:

В ее серых глазах трепещут язычки пламени, она стоит перед царством, как караульный, навытяжку: пузо вперед, руки по швам.

Гномье царство, освещенное пламенем свеч, — наше послед­нее счастливое мгновение. Оно и впрямь прекрасно.

74. Даю уроки рисования!

Надеюсь, образ «вечной красоты» не покинет детей. Прототип уничтожен. Выяснилось: «лепка детям не нужна, от нее — одна грязь».

Чтобы поскорее покончить с никчемной грязью, нашу волшеб­ную обитель завалили железной арматурой. Гномы с перерезан­ными животами, безголовые, безрукие лежали, погребенные под тяжестью железа. На них упала елка с игрушками. Циркачи, клоуны, фокусники повергнуты в прах — их сшибли с проволоки, и теперь они валялись на пыльных гранях будущей какой-то моде­ли, ее детали были поставлены на рисунки, их сняли со стен и бро­сили на стол и на пол. «Дача в Коломне» сгорбилась под радиоап­паратурой, скрежетали разорванные карусели, стонали шестиногие кошки. За что нас так?

Наша квартира пополнилась еще четырьмя ящиками детских работ. Теми, что удалось спасти, и теми, что предстоит реставриро­вать. За каждой работой — ребенок, и он смотрит на меня округ­ленными глазищами своих домов и медведей, принцесс и мам.

Юта Дмитриади по привычке бежит в свой дом, бьется в дверь, да дверь не отворяется. В руке — пакет из-под молока с очеред­ными «прелестями». Нет учительницы. Юта — к Татьяне Михай­ловне.

— Покажи мне.

Юта верит, что я вернусь. Но у нас, Юточка, нет незаменимых. Вместо лепки будет «ассоциативное и образное мышление», пред­мет эфемерный, не грязный. Вот учителю по этому предмету и носи мешки из-под молока.

Хорошо, если класс заперли сразу после моего ухода и дети не увидели того, что стало с «вечной красотой». А если увидели? Нужен им такой урок?

Всяко меня утешали: ничего, мол, все равно ты посеяла свое. Все равно, мол, дети никогда не забудут. Было б из-за чего горе­вать-то, убиваться! Ведь на том стоим — одно до основания ру­шим, потом новое создаем. Есть у тебя дети, и занимайся с ними. Не отовсюду же гонят!

И правда. После выхода книжки «Освободите слона» посыпа­лись письма, просьбы о помощи: где вы, где ваша школа, у нас труд­ный ребенок, можно мы его к вам учиться приведем? Приходилось отвечать, что нет у меня ничего, езжу по Москве, где соберутся дети, куда позовут, туда и иду. На зов-то как не откликнуться! Тот аутичный, тот заикается, тот расторможенный — вот и бре­дешь от одной станции метро до другой, а по дороге придумываешь, что с этими порождениями нашего социума делать. А все говорят: «Что же ты, в самом деле, и книги пишешь, и статьи в газетах пуб­ликуешь, а своего места нету?»

А у кого оно есть? У завклубом есть, вот она захотела — за день все смела, что годами строилось.

Плевать ей на Юту с ее «прелестями», и Аню со «всей природой». Когда нашу студию в Химках разогнали и стала я бродячим актером, отбившимся от труппы, то подумала: напишу рассказ «Даю уроки рисования». Как вхожу в разные дома к детям и все меня числят за учителя рисования. Но рисунок и лепка лишь только средства, предлог для общения с детьми. Средства, не цель. А мне объясняют, что девочка Надина, к примеру, не в ладах с линией, а работает «живописным пятном». Как бы ее научить рисовать? Я говорю — попробуем. А сама вижу, что Надинины проблемы не в рисовании, а в плохой координации. Мысль не на­ходит выражения. Богатый внутренний мир Надины робко заяв­ляет себя. Где-то зашкалило, ребенок замкнулся, стал неуверен­ным — вот где надо работать. А уж чем мы будем заниматься, ле­пить, рисовать, вырезать или клеить, — подскажет Надина.

И другие дети нужны Надине: один на один с маленьким ребен­ком (кроме особых случаев) работать непродуктивно. Так у зам­кнутой девочки появляются друзья. Оживает ее полированная квартира. Родителям это не очень по душе, но что не сделаешь для собственного «трудного» ребенка?

И так из дома — в дом. Где чаем напоят, где разговорятся, а где разложат журналы мод и спросят совета, какую выкройку брать. Художник понимает! А в одном доме меня спросили, какие шторы лучше — в мелкую клеточку или крупную. Я сказала, что предпочитаю в огуречик. Потому что в тот момент было не до штор. Мальчик, у которого был невроз — он не говорил с чужими, вдруг взял да и заговорил со мной, и я ляпнула про огуречики. И что же? Родители отыскали ткань с похожим на огурцы орнаментом. И сшили из нее шторы.

Вот такой рассказ складывался, и многое в него бы вместилось, но тут подвернулась клубная студия, надо было все организовать (не административно, на это был человек), и рассказ не состо­ялся.

«Не плакать, не смеяться, а понимать» — этому призыву тысячи лет. Шок от разгрома позади, смеяться не над чем, разве что над собой. Будем понимать.

В романе Отара Чиладзе «Всякий, кто встретится со мною» есть персонаж — доктор. Один доктор на несколько грузинских сел. В семье Макабели болеет девочка Анетта. Она часто болеет. Доктор дарит ей куклу. Осмотрев внимательно девочку, он не про­писывает никаких лекарств. И дарит ей куклу. Доктор умеет лечить, он не шарлатан, но в данном случае кукла и была лекарст­вом. Почему? Потому что у девочки появились забава, радость, счастье. Кукла дала ей то, что не дало бы ни одно лекарство. Она вывела девочку из состояния болезни.

Жизнь девочки прослеживается в романе от рождения до смер­ти. Она — незаурядная натура. Тонко чувствующая, экзальтиро­ванная, склонная к ипохондрии. И ее болезненность была не физио­логична, а «психологична». Гениальный сельский доктор интуитив­но выбрал самое верное средство. Он обладал главным даром — даром любви.

Результат четырехлетнего труда аннулирован, но любовь разбоем не погасишь.

В память о нашей дружбе я еще напишу, наверное, не один рассказ. В коробках — работы, они требуют осмысления. Хотя до сей поры дети и их работы были для меня неразрывным целым.

«Прелести» спят под моей подушкой. Фотографии Юты Дмитриади — на стене. Некоторые фотографии вы найдете в книге.

Пока же я — «машина вместе с дорогой» — езжу по Москве с памятью об отобранных детях и даю уроки рисования.

Февраль, 1987 г.