Версия для печати     Обсудить в форуме

57. Снова - про Фридл

Пока пишу о творчестве и созидании, разрушают то, о чем пишу...

Все чаще обращаюсь к Фридл, спрашиваю ее, как она все это вынесла, как в условиях концлагеря, перед лицом неотвратимой гибели, смогла заниматься с детьми искусством, обучать их компо­зиции по системе И. Иттена.

Фридл молчит. За нее говорят рисунки убиенных детей, два картона с яркими цветами да несколько страничек наскоро запи­санной лекции. Как громко звучат теперь во мне эти голоса!

Рельсы, по которым «транспорты смерти» увезли Фридл с деть­ми, заросли травой. Кое-где еще виднеется их тусклое выржавев-шее железо.

Эти же рельсы на рисунках детей обрываются у края листа, они никуда не ведут.

Терезин. Военная крепость, окруженная валами и стенами. В мирное время численность города не превышала 2500 человек. В гетто проживало одновременно от 11 000 до 65 000 евреев. Те­резин — транзитный лагерь, в котором находилось около 140 тысяч человек.

33 430 человек умерло в Терезине от голода, болезней, нечело­веческих условий существования.

87 тысяч было отправлено в Освенцим.

3100 человек пережило Освенцим.

18 000 детей прошло Терезин.

Из 15 000 детей, отправленных в Освенцим, вернулось менее ста. Из детей младше 14 лет из Освенцима не вернулся ни один.

Привожу эти цифры для того, чтобы можно было представить (если такое можно представить!), в какой обстановке учила Фридл детей.

И что еще более потрясает — она учила их системати­чески. В большинстве своем это были девочки десяти — шестнад­цати лет из дома Л-410. В Терезине не было названий улиц. Одни номера. Номеров было много: улицы, дома, блоки, нары, люди — все строго учтено. Самым страшным из номеров был транспорт­ный — тот, что выдавали перед отправкой «на Восток».

Фридл жила в доме девочек, в маленьком закутке, в торце здания. Глядя на эту «жилплощадь» сегодня, невозможно понять, как здесь умещался весь человек целиком. Но Фридл была ма­ленькая, щупленькая; наверное, ей хватало места. Говорят, что там еще была табуретка и что выглядело все это даже уютно. Возможно. Например, знаменитый чешский писатель-юморист Карел Полачек жил в загоне для коз. И тоже был весьма доволен, что имеет такую «романтическую» квартиру. Вечером он приходил к мальчикам из дома Л-417, читал им лекции о русской литературе. Он любил Гоголя. Не с его ли подсказки поставили в Терезине «Женитьбу»?

«Здесь можно было бы жить прекрасно, среди замечательных людей, если бы не постоянный страх, что нас отправят дальше», — писала Фридл в одном из последних писем.

В ночь перед отправкой в Терезин она красила полотно в разные цвета. О чем она думала в ту ночь, перед депортацией? А вот о чем: сразу же по прибытии поставить с детьми спектакль. Если дети спрячутся под зеленое полотно, будет лес... С такими идеями шла она пять километров от Богушовиц до Терезина, несла на себе 50 кг ноши — бумагу, краски, карандаши, ткани.

В благодарность за теплые вещи, что дал ей в дорогу сосед Йозеф Вавричка, Фридл подарила ему картину. «Гитлер приглашает меня на свидание», — сказала Йозефу Фридл. Вавричка смутился — слишком ценный подарок. «Что вы, я писала это всего четыре часа», — махнула рукой Фридл.

Уроки рисования происходили на чердаке дома Л-410. По воспоминаниям Евы Штиховой-Бельдовой, которая короткое время была ученицей Фридл и ее по­мощницей (помогала подписы­вать рисунки), на чердаке стоя­ли стол и две лавки. Их смасте­рил муж Фридл — Павел Брандейс.

Бумагу для рисования добы­вали, где могли; большая ее часть — оборотная сторона чер­тежей. Они остались от учеников бывшей Терезинской школы. В 41-м году жителей Терезина выселили, чтобы освободить мес­то для «отребья человечества», предназначенного к скорейше­му истреблению.

«Гитлер дарит евреям го­род!» — широкий жест фюрера разрекламировали нацистской пропагандой. В этом городе следовало жить. Вот только как?!

Детские рисунки, конспект лекций Фридл для учителей и педа­гогов — все это было найдено в домах и бараках Терезина после войны. Папки, в которые Фридл аккуратно складывала детские работы, не сохранились. Поэтому теперь невозможно воспроизвести ни очередность уроков, ни состав каждой группы.

За столом на чердаке размещалось от силы пятнадцать детей. Сколько таких занятий могло быть за вечер? Одно или два? За вечер — потому что дети от двенадцати до шестнадцати лет обязаны были работать. Или в огородах (выращивали овощи для нацистов), или на территории Терезина. К прибытию Международного Красно­го Креста дети чистили асфальт своими зубными щетками. Известно, работа всегда найдется.

«Не хватает кистей, красок, планшетов. К девочкам присоеди­нились мальчики, они пришли заниматься живописью. Слишком много народу, группу надо разбить. Практически три четверти детей остаются без кистей и красок», — запишет Фридл.

Вспомнилось, как педагог по живописи из нашей школы выго­нял с урока тех малышей, у которых кисти были, да не того размера, что велено. Как гоняют школьников с уроков, если они забывают принести транспортир или циркуль. Не приняв мальчиков на заня­тия, Фридл частично решила бы проблему нехватки красок и кистей. Но разве так решает задачу учитель?!

Урок начинался с разминки — ритмических упражнений. Здесь Фридл использовала метод своего учителя из Баухауза — И. Иттена.

«Если я хочу почувствовать и пережить линию, я должен двигать рукой в соответствии с ходом этой линии, ибо я должен следить за линией в своих чувствах, т. е. двигаться в своей душе. Наконец, я могу ощутить эту линию духовно, узреть ее, и тогда я двигаюсь в духе», — писал Иттен в своей работе о форме и цвете.

«Метод ритмических упражнений призван сделать самого ху­дожника и его руку окрыленными и гибкими... Благодаря этим уп­ражнениям дети извлекаются из зрительной и мыслительной рутины, они уже предвкушают дальнейшую работу, полную веселья и фантазии. Выполнение упражнений сосредоточит детей, даст им об­щий импульс» — так комментирует Фридл начало, ввод в общее действо.

Голод, грязь, тиф, конвой, зона — все оставалось за пре­делами чердака. Измученные дети погружались в иное прост­ранство. Подхватывали заданный Фридл ритм, выводили на оборот­ной стороне листа эллипсы, синусоиды, круги и кривые. Такая же работа проделывалась с цветом — составлялась цветовая шкала, сбоку, на месте; именно этими цветами предстояло манипули­ровать, причем в заданном на той же шкале ритме.

Тематическим урокам предшествовал рассказ. Рассказы были короткими, но эмоциональными. Часто дети должны были вообра­зить себе то, что никогда не видели или видели, но забыли. Свободные темы чередовались с натюрмортами и копированием картин Боттичелли, Кранаха, Джорджоне. Есть несколько натурных рисунков женской фигуры, портреты. Сквозь все четыре с половиной тысячи работ проходят натюрморт с деревянными остроносыми туфлями и корзиной, вазы с листьями, набросок: женская фигура за столом, рядом — собака, под столом лежит (а у кого стоймя сто­ит) обглоданная кость. Просматривая рисунки, я выделила 26 тем, но не в них в конце концов дело. Дело в самом подходе Фридл к обучению детей.

Будучи знаменитым дизайнером(дизайн как вид искусства родился в Баухаузе в 1919 году, когда после пора­жения Германии в первой мировой войне немецкая творческая интеллигенция поставила своей целью нести в жизнь искусство, преображать им быт, окружающую человека среду: от рабочего стола до машин и домов), изысканнейшим живописцем и графиком, Фридл владела целым спектром выразительных средств. Фридл-художник преображала мир своим уникальным зрением. Потребность что-то делать руками — шить, конструировать, лепить, рисовать — была у нее с раннего возраста. И потому еще ей было легко с детьми. Детские рисунки ученицы Фридл Эдит Кра­мер (теперь Э. Крамер известный искусствовед, автор книг по ле­чению детей искусством) поражают разнообразием приемов и средств. С легкой руки Фридл этим искусством овладели не только ее ученики в Вене, Берлине и Праге, но и дети-узники с желтыми звездами на груди и номерами на руках.

В ход шло все: нитки, обрывки бумаги и тканей, бланки, раздобы­тые в канцелярии. Из этих бланков дети творили чудеса. Чтобы держать ритм композиции, разграфленные обрезки сопрягались по вертикалям и горизонталям, каждая линия-графа бланка работала на ритмический строй целого.

«Занятия рисованием не ставят целью сделать из всех детей художников. Они призваны освободить и полностью использовать такие источники энергии детей, как творчество, самостоятельность, пробуждать фантазию, укреплять природой данные способности к наблюдению и оценке действительности... Чего следует ожидать от творческого рисования? Прежде всего — стремления ко всеобъем­лющей свободе, именно в ней реализуется ребенок».

Это написано Фридл в концлагере. Значит, и за колючей про­волокой можно оставаться свободным и говорить то, что уни­версально во всех условиях, в любые времена. Значит, никакие обстоятельства не способны поработить сам дух человека, ни­какие обстоятельства не могут служить оправданием для превраще­ния свободного человека в раба, ребенка — в покорного взросло­го.

«А почему, собственно, взрослые так спешат уподобить себе детей? Разве мы так уж счастливы и довольны собой?» — спраши­вает Фридл.

Еще два отрывка из ее лагерных заметок.

«Вспышками детского вдохновения, внезапными озарениями непозволительно дирижировать. Так можно утратить возможность проникновения в мир идей ребенка, лишиться взгляда, оценивающе­го готовность ребенка к восприятию... Те знания, которые навязы­ваются и которые выше его сегодняшних представлений, ребенок воспринимает как посягательство на свою внутреннюю свободу и реагирует либо скукой, либо неадекватным поведением».

«Тем, что мы предписываем детям их путь, детям, которые, по­мимо всего прочего, развивают свои способности резко неравно­мерно, мы отлучаем детей и от их собственного творческого опы­та. ...Учитель, воспитатель должен придерживаться самой большой сдержанности в оказании влияния на ученика. Даже тот учи­тель, кто обладает вкусом и художественными задатками, может закрепить ребенка в его эффектном, но примитивном способе рисования, может привить ему преждевременный «академизм»... Ребенок податлив и доверчив. Он жадно вбирает в себя указания взрослого. Следуя им, он немедленно получает результат. И верит, что благодаря средствам, полученным от учителя в готовом виде, сможет выиграть в том соревновании, что навязано ему извне. Таким образом ребенок отторгается от своих собственных задач. На этом пути он сначала теряет личные средства выражения, адекватные его жизненному опыту, а затем и сам этот опыт».

Попытка «через готовые упрощения приблизить детей к природе и творчеству» приводит к тому, что ребенок утрачивает самое ценное — самостоятельность. Мы за него решаем, как ему жить, что ему делать, по какой дороге идти. Мы расчищаем завалы, вырубаем леса, прокладываем мосты и велим двигаться по уготовленному пу­ти. Привычка к указаниям приходит быстро и незаметно. Расплата же за несвободу — рабское мышление. Оно очень привлекательно для тех, кто знает, как надо. Фридл об этом говорит просто: «Слиш­ком раннее усвоение готовых форм ведет к закрепощению лич­ности».

«Пережить, осознать, суметь» — так формулирует Иттен три этапа творческого процесса. Действительно, непережитое, непро­чувствованное эмоционально не может быть осознано; неосознан­ное не может быть воплощено.

Именно поэтому так настойчиво проводит Фридл мысль о суве­ренности каждого ребенка, об уникальности его опыта, который в детстве является, по сути, единственной отправной точкой для творческого поиска и претворения:

«При самостоятельном выборе, нахождении и обработке фор­мы ребенок становится мужественным, искренним, у него разви­ваются фантазия и интеллект, дар наблюдателя, терпение и, позд­нее, вкус. Всем этим будет обеспечен путь к красоте».

Только пережитая красота движет ребенком в поисках наибо­лее выразительных, экспрессивных средств ее воплощения. Фридл считает, что неудачи здесь даже полезны:

«Дети, занятые творчеством, моментально утрачивают прису­щий подросткам зло-насмешливый способ критики. Из жизни и взглядов другого можно извлечь много малозаметного, но полез­ного. Ошибки или неудачные моменты в композиции стимулиру­ют новые идеи. Это делает ребенка критичным, но не нетерпи­мым к своим и чужим попыткам».

Полтора месяца ушло у меня на то, чтобы не только рассмот­реть каждый рисунок, но и зарисовать в блокноте многие из них.

Так мне было легче, естествен­нее следить за графической мыслью маленьких художников гетто и тем самым проникать в метод Фридл. Она учила детей там, в концлагере... компоно­вать... Иногда где-то сбоку, в прямоугольнике, ее рукой вы­строена композиция будущей работы. Расставлены акценты, задан ритм.

«Перед смертью не нады­шишься» — Фридл жизнью опровергла этот тезис. Какая же сила была в этой хрупкой импульсивной художнице?!

...Что остается, когда не остается ничего?

Воздух отравлен, земля смердит, уходят в Освенцим по­езда смерти. Но еще есть клочки чистой бумаги, еще есть огрызки карандашей, еще не все нитки вшиты в бумагу, еще есть дети — не всех загрузили в скотские вагоны, еще не всё, не всё, не всё...

До депортации Фридл с мужем кочевали с квартиры на квар­тиру. Их уплотняли. В соответствии с законами, принятыми на­цистами против евреев Протектората, с 39-го года евреи были обязаны носить на груди желтую звезду. Им запрещалось появ­ляться в общественных местах, ездить в общественном транспор­те, выходить вечером на улицу, их детям не разрешалось учиться; лимита пока не было только на воздух.

Прежде за свои дизайнерские работы Фридл получала золо­тые призы на европейских выставках. Теперь с помощью тумбо­чек, полок и перегородок Фридл обустраивала жилище из узкого коридора.

— Зачем ты тратишь на это силы? — жалели Фридл друзья. — Скоро в Терезин.

— Если дан один день, его тоже надо прожить, — отвечала Фридл.

Сегодняшний день в Терезине не обеспечивал завтрашнего. Время остановилось. Так оно остановилось на камуфляжных стан­ционных часах в Треблинке — всегда показывало три часа.

Обреченные на существование без будущего, люди, по замыслу фашистов, должны были перестать думать, все их чувства должны были заместиться одним — страхом.

Искусствотерапия, которой Фридл занималась с детьми в гет­то, была в первую очередь направлена против страха, она исцеля­ла детей духовно, давала им ощущение свободы, приводила в по­рядок их чувства и мысли.

Своих детей у нее не было. Но разве те, которым она дарила последние минуты радости, в которых переливала свою силу, — не ее дети?! Их становилось все больше и больше... А времени до смертных осенних транспортов 44-го года — все меньше и меньше.

Ежедневные аппели (пересчет заключенных), от голода и уста­лости люди валятся замертво. Старики, дети и взрослые часами стоят под открытым небом, выстроившись в шеренги. Они замер­зают зимой и обливаются потом в летнюю жару. Очереди за мис­кой супа, очереди за водой, очереди на транспорт...

Кто знает, где и когда Фридл обдумывала свои заметки? На апреле, в очереди за супом, на чердаке, во время занятий, или, может, ночью, свернувшись калачиком в своем закутке? И где она черпала силы размышлять о вещах, столь далеких от существова­ния заключенного?

«Лучше заниматься с большим количеством детей, чем с ма­лым или одним ребенком. В большой группе... дети заражают друг друга идеями. Преподаватель не перегружает их своим вниманием, тем самым предоставляет им возможность большего воздействия друг на друга. Он исподволь готовит детей к будущей работе в об­ществе. Ведь работа группы представляет собой неконкурирую­щее целое, совокупную единицу мощности. Путем интенсивной работы и группа, и личность получают результаты: все готовы справляться со сложностями, дети становятся критичными, но и доброжелательными друг к другу».

Уроки рисования не спасли детей от газовой камеры, но дали им силу вынести нечеловеческое унижение, остаться людьми. А мо­жет быть, перед лицом неминуемой гибели стать ими? Дети на­деялись — кончится война, они вернутся домой. Надеялась ли на это Фридл?

Тысячи детей, чьи рисунки теперь хранятся в музее (Еврейский государственный музей в Праге) и экспо­нируются во всем мире, погибли, задушенные циклоном Б.

Но пока они рисуют. Вернее, некоторые из них. Другие сме­шивают краски, организуют занятия, раздают материалы, ведут «дневник художника», думают над эскизами к будущей картине.

Фридл внимательно приглядывается к тому, что делает Ева. Какой странный рисунок: обнаженная женщина сидит на земле, из-за дерева к ней крадется разбойник с пистолетом. Она спра­шивает у Евы, что это значит. Ева краснеет, переворачивает лист и рисует ту же женщину, но с ногами, прикрытыми тканью, а раз­бойника превращает в рыцаря. Фридл говорит Еве: «Это уже дру­гая композиция, жаль прежней». — «Я сейчас сделаю, как было», — отвечает девочка.

Фридл недовольна собой. По первому рисунку, если бы она не помешала Еве довести его до конца, можно было бы поставить диагноз, помочь девочке справиться со своими чувствами, объяс­нить их ей. В гетто дети стали свидетелями «упадка нравов, их относительности, жара, нетерпения и бренности человеческих взаимоотношений, полного бескорыстия и абсолютного эгоизма, они слышали храп стариков и прерывистое дыхание любовников» (Иржи Котоуч). Открытая жизнь гетто травмировала детскую психику, нужна была постоянная помощь педагогов, ибо детей невозможно было оградить от этой чудовищной реальности, но можно было помочь справиться с ней, что Фридл и делала на уро­ках.

В приложении к заметкам «О детском рисунке» Фридл расска­зывает о процессах, которые происходят в душе ребенка и вопло­щаются в рисунках. По этим отрывочным замечаниям трудно по­нять, о чем конкретно говорит Фридл: рисунки, которые она ком­ментирует, не сохранились или теперь их сложно идентифици­ровать. Пока мне удалось обнаружить только этот, единственный — с обнаженной женщиной и разбойником. Я нашла его в послед­ней тысяче работ. Под рисунком разобрала подпись: «Ева Шурова — 2.5.35. — 15.5.44». Ева погибла девяти лет от роду. Фридл оставалось еще почти пять месяцев жизни. Записки написаны в июле 43-го, значит, Фридл занималась с Евой целый год.

Наверное, она проводила Еву и остальных детей, отправлен­ных этим транспортом «на Восток», и вернулась в свою каморку. Может быть, она думала о том, что все бессмысленно, что все уже бессмысленно? Может, она неотступно думала об этом, стоя в оче­реди за супом, и кто-то из ее учеников спросил, будут ли вечером занятия? И мысли Фридл переключились на то, где раздобыть еще несколько листов бумаги?

«Ты хандришь, потому что живешь сейчас без чувства необхо­димости», — пишет Фридл подруге.

Чувство необходимости — вот что давали Фридл дети. Заниматься с ними стало насущной потребностью. Фридл больше не писала картин. После нее в Терезине остались лишь две работы (две другие работы Фридл (акварельный портрет девочки и букет цветов) я нашла недавно в музее «Бейт-Терезин» в Израиле. Их сохранил замечательный человек, Вилли Гроаг. Ему-то мы и обязаны тем, что не погибли детские рисунки, — он вывез после войны из Терезина три чемодана рисунков. Благодаря Вилли до нас дошло последнее письмо Фридл, написанное ею в честь его дня рождения. Теперь удалось узнать, что в детском доме девочек в комнате № 25 висела работа Фридл — вид Праги. Пока она не найдена.). Акварель — ваза с нежными полевыми цветами и ма­ленькая темпера — сорвавшиеся со стеблей цветы, брызги ярких лепестков, разлетевшихся во все стороны картона...

Действительность гетто не стала действительностью Фридл. Дети и цветы — вот был ее мир, исчезающий на глазах и бессмерт­ный.

Ученики Фридл, пережившие ужасы Терезина и Освенцима, стали художни­ками, искусствоведами, детскими психологами и врачами. Все ее ученики, с кем мне удалось встретиться за эти годы в разных странах, говорили одно: самое боль­шое влияние на их жизнь оказала Фридл. Ей они обязаны выбором профессии, на многое они до сих пор смотрят ее глазами.

58. Ютина красота

— Взгляни на свою любимицу, — Борис Никитич кладет передо мной фотографию Юты, Юстинии Дмитриади. — Знаешь, кем она будет?

Круглое личико, коротко остриженные волосы, глаза с прищу­ром, рот полуоткрыт — задумчивая девочка, ее взгляд критичен, улыбка открытая и скептичная одновременно.

— Кем же?

— Учителем. Помяни мое слово.

Борис Никитич не хочет, чтобы я уходила. Мы так сработа­лись! Печатает ночами фотографии — меня порадовать. И удер­жать.

— Напиши про Юту. А я ее еще сниму, на твоем занятии. Без Юты — не книга.

Раз «без Юты — не книга», начну с первого свидания.

В класс не без опаски вхо­дят малыши, впервые остав­шиеся без родителей. Среди них — крошка Юта. В ком­бинезоне и клетчатом фарту­ке, оттопыренном на пузе.

— Красота! — кричит она. — Все, все посмотрите, какая здесь красота! — Она обращается к детям, которых видит впервые в жизни. — Учительница, а кто сделал эту красоту?!

— Дети.

— Какие дети?

— Всякие. Вот вы сей­час сядете за стол и будете делать такую же красоту.

Все рассаживаются, за­вороженные славной пер­спективой.

Юта стоит. Радости как не бывало. Глаза сощурены, вот-вот расплачется. Что случилось? А вот что:

И сидеть не хочу. Буду стоять и смотреть. Или уйду. — По­следнее звучит как угроза.

Пластилин и желтые листья лежат на столе — я готовилась к уроку. За окном осень, пусть и у нас будет осень. Дети впервые видят пластилин. Научить их отщипывать от целого куска малень­кий кусочек — такую глупую задачу я поставила перед собой. Ку­сочек прилепить к листу — уже результат.

— Листья портить, — говорит Юта.

Дети лепят, кое у кого уже готово — я прикрепляю к рейке первые «украшенные» листы. Дети радуются. Радость детей злит Юту. Она идет к двери. Решительно.

— Если ты не хочешь портить лист, я тебе могу дать бумагу порисовать. К тому же у нас здесь мастерская, значит, для масте­ров. А мастера — они делают то, что им нравится, и то, что красиво выходит.

Шаг от двери. Значит, шаг ко мне.

— Посмотри там, в кладовке, и выбери себе, что хочешь.

В кладовке чего только нет, и заманчиво туда проникнуть.

Дети лепят, наше единобор­ство с Ютой их, кажется, мало занимает. И все-таки занимает. К тому же почему ей можно в кладовку, а им нет? Дети, хоть и маленькие, требуют справед­ливости и равноправия.

Выстраивается очередь в кладовку. Юта решительно ни­кого туда не пускает. Приходит­ся вызывать на помощь гнома — здоровенную тряпичную куклу. Гном разгуливает по столу и смотрит, что же ребята налепи­ли. Ох, и нравится ему всё — и листья, и в то же время чудеса. Не бывает же листьев с цветны­ми крапинками и с точками-за­корючками, значит, это волшеб­ные. Кто это все сделал?

Кладовка пустеет вмиг. Де­ти дарят гному всё, что слепили, и просто листья дарят, если не успели украсить, кто-то и гриб ему сладил, и вообще гнома надо угостить. Забыли про листья — ка­тают яблоки. Урок выровнялся, стал тем, чем он должен был быть с самого начала.

И с Ютой обошлось. Она прос­тила   фальшивую   ноту,   которую    уловила   в   моем   наставлении,   — «Вот вы сядете за стол и будете делать  такую  красоту».

Она нашла фантик в кладовке, завернула в него пластилин — поднесла гному настоящую конфету. Бунт был подавлен гно­мом. Без него я бы не справилась. В течение первого года заня­тий Юта «делала красоту». Ничего больше. Как выглядела ее красота? Если свести все воедино, то вот совокупный образ красоты четырехлетней Юты Дмитриади: некое пространство, скажем прямоугольник картона, облеплено кусочками мелко нарванных фантиков. Филоновская дробная вит­ражная поверхность — из нее произрастают пластилиновые ство­лы. На стволах, как шляпки от грибов, пластилиновые диски, об­лепленные бисером, пуговицами, цветными квадратиками. Мо­заичная поверхность дала свои плоды — они не имеют названия, они если и отличаются друг от друга, то только набором бусинок или бисеринок.

Все это сопровождается возгласами: «Посмотрите, какая у меня красота, все посмотрите!» Красота возносится ввысь на ма­ленькой крепкой ладошке. Поначалу дети восхищались, потом привыкли — всё, в общем, одно и то же, а некоторые хозяйствен­ные девочки даже стали корить Юту — зря переводит драгоцен­ности.

За год дети научились многому: гнуть из проволоки, делать кол­лажи, аппликации, лепить людей, зверей, цветы. Юта же засто­порилась на «прелестях» и «красотах».

Каждую неделю она регулярно приносила мне пакеты из-под молока, туго набитые «прелестями». Что же это были за изделия? Всевозможные вырезки, наклейки, этикетки, разрезанные на мел­кие кусочки. Каждый кусочек разрисован фломастерами. Десят­ки девочек с длинными косами, в платьях, под ними едва разли­чимы нарисованные карандашом остовы фигур. Видимо, сначала она рисовала «скелет» с «головой», а затем одевала девочек в платья. Цветы, перерисованные с открыток и самым невероятным образом раскрашенные. Просто полоски бумаги, поделенные на мелкие отрезки, и каждый расцвечен. Но самое потрясающее — ее абстракции, гениальные по причудливости форм, композиции и цветовому подбору.

«Красота», впервые увиденная в нашем классе, натолкнула Юту на создание своей модели. Спектральное счастье жило на картоне, облепленном крошечными кусочками фантиков; счастье дало ростки — грибовидные создания с искрящимися от бусинок и бисера шляпками на серебряных ножках. Дальше можно было наклеивать новые фантики, заменять бусинки на пуговицы — мо­дель, созданная Ютой, была универсальна.

Скульптуре (если можно назвать скульптурой Ютину красо­ту) отвечала живопись. Спектральная гуашевая поверхность с раз­рывами ярких, исходящих из нескольких точек пучков света. Будь у нас практика подмастерьев, я бы отдала Юту учиться витраж­ному искусству. Прямо с пяти лет.

Бравым шагом Юта входила в класс. В одной руке — пакет с «прелестями», в другой — мешок с фартуком и музыкальными принадлежностями. Коротко остриженная, в комбинезоне и клет­чатом фартуке, она выглядела мастером своего дела.

С рождением сестрички Юта разительно переменилась. Стала резкой, даже грубой.

«Уходите отсюда вон!» — шепнула она мне, когда я зашла в класс к Борису Никитичу во время мультфильмов.

Я спросила у Ютиной мамы, не обидела ли я чем девочку.

— Что вы! Она целую неде­лю готовится к лепке, все вам мешки с «вырезками» собирает.

На детском празднике мы с детьми танцевали. Дети вились вокруг меня, а Юта подошла со спины и прошептала: «Вы очень некрасиво танцуете».

После праздника я приводи­ла в порядок класс. И вдруг слы­шу дикие крики из коридора. Это кричала Юта. Дежурная увещевала ее как могла.

— Ударьте меня, ударьте побольней, только папе не гово­рите! — захлебывалась в исте­рике Юта, катаясь по полу.

— Встань! — велела дежур­ная.

Юта послушалась, подня­лась и уткнулась носом в угол, продолжая твердить: «Ударьте меня пресильно, только папе не говорите!»

Ютин папа ни разу со мной не поздоровался. Ни разу не зашел в наш класс, хотя Юта подолгу задерживалась после уроков. Он ждал ее в коридоре, укрывшись за газетой.

Работы же девочки никоим образом не отражали душевных бурь, как бывает обычно. Что это были за работы теперь?

Квадраты, нарезанные из машинописных листов (на оборот­ной стороне — формулы и научные тексты), ярко раскрашенные, расчерченные на множество разновидных прямоугольников. Де­сятки «витражных стеклышек» — и ни одного дубля! Затем все те же девочки с косичками в разных платьях, но — с абсолютно одинаковыми лицами. Какое-то упорное нежелание вдумываться, вглядываться в разность, непохожесть людей друг на друга. То же проделывалось и со скульптурами — голый человек, непременно безликий, одевался в пластилиновую одежду. А поскольку она не умела еще лепить «тонко», то обернутый в пластилиновые ле­пешки человек превращался в капусту. Как ни билась я, объяс­няя, что можно лепить сразу одетого, представляя, каков он под одеждой, Юта стояла на своем.

И третий, самый примечательный вид приносимых из дому изделий — формулы, написанные папиной рукой, длинные, в стро­ку, и раскрашенные Ютой в разные цвета. Из этих формул можно было бы сделать десяток ожерелий, протянув сквозь них нить, ими можно было, как флажками, украсить всю школу. А пере­крашенные надписи «детское питание», «молоко»? Сколько она их вырезала, откуда только не бра­ла, и все из уродских превра­щала в красивые!

Что это — бунт против штам­пов, желание изменить устояв­шееся? Преобразить все вокруг, подчинить своему представле­нию о красоте и назло, из упрям­ства, отвергать чужое? (Не за­будьте, мы говорим о пятилет­нем ребенке, не о подростке, негативные реакции которого психологически оправданы, — о маленькой девочке, живущей по собственным законам красо­ты и поднявшей голос против взрослой эстетики.) Тогда все выстраивается в ряд: взрослые сделали уродливые надписи, они учат нас, а сами плохие, они танцуют, как будто маленькие, но мы им не верим, они хотят, чтобы мы стали, как они, а мы не станем. Их неодушевленные значки-червячки отвратитель­ные нужно немедленно передедать. Взрослые девочки все одинаковые, воображалы с косами (Юта коротко острижена), пусть платья у них красивые, зато лиц нет.

Легко ли ребенку бунтовать? Легко ли жить в одиноком заго­воре против взрослых, олицетворение которых, теперь это ясно («Ударьте меня, ударьте, только папе не говорите!»), — надмен­ный отец, выводящий закорючки на бумаге?

У Юты свой мир, куда взрослым хода нет. Просто нет хода, и всё. И нечего биться головой о стену. Надо перетерпеть, пере­ждать. Приспеет время.

Педагогами часто становятся те, у кого было трудное, кон­фликтное детство. Может, прав Борис Никитич?

Сейчас Юте шесть лет. Она обожает свою сестренку. Лю­бовь к малышке преобразила ее. Так преображает материнст­во, а Юта обращается с сестрен­кой, как заправская мамаша. Она приводит ее, полутораго­довалую, в наш класс, водружа­ет пухлую, щекастую сестру к себе на колени, учит скаты­вать шарики и налеплять на картонку.

«Да вы только полюбуйтесь, какая это красота, это же на­стоящая красота!» — вот что читается в ее потеплевшем, лю­бящем взгляде, когда она смот­рит на сестру, привлекая к ней наше внимание.

Юта переболела ревностью и злобой. Это не было сущ­ностью ее натуры. И именно потому не нашло отражения в «прелестях» и «красотах». Имен­но красота спасла Ютину душу от разрушения.

59. Светлячок на ладони мира

Мне будет недоставать Лизы — тихой девочки с обветренными губами, которые она постоянно лижет языком. Шепотом советует­ся: «А можно сюда прилепить то-то, а можно я вот здесь нарисую, а здесь пусть пустенько будет?» Лепит мелко-мелко, Дюймовочку микроскопическую, жучка с ноготь величиной. Сидит бочком на стуле, как приживалка. Первая места не занимает — ждет, когда все рассядутся. Ни с кем особой дружбы не водит, но смотрит вни­мательно по сторонам и часто повторяет за другими то, что ей по­нравилось. Например, увидела у своей соседки стрекозу из тополи­ных семян, попросила «на два крылышка», на четыре постесня­лась.

— Лизочка, а у тебя есть сестра или брат? - спрашиваю.

Лиза — трусиха? Забитый ребенок? Нет! Она деликатная, тон­ко чувствует отношения — между людьми, формами и красками.

Маленькое всё лепит — чтобы много места не занять, сидит на краешке стула — чтобы не мешать никому, громко не говорит — чтобы не привлекать к себе внимания. Смотришь на ее затаенную улыбку, угнездившуюся в ямочках щек и углах обветренного рта, и такая нежность к ней возникает, хочется навсегда и прочно оградить ее от зла, потому что такая девочка всегда во всем будет винить себя: «Мама ребенка не родит, потому что ей, наверное, неприятно, что я об этом громко говорю».

Свои работы Лиза уносит с урока в ладошке. Она идет осторож­но, чтобы никого, упаси Боже, не толкнуть, но чтобы и своим ра­ботам не причинить вреда. Эта девочка — светлячок на ладони мира. Возможно, она станет обычным инженером или швеей. Луч­ше бы, пожалуй, швеей, золотошвейкой. Возможно, ее красота так и останется незамеченной, но тому, кто ее заметит, она при­несет счастье.

Я знаю одну такую взрослую Лизу. На самом деле ее зовут не Лизой, а Соней. Соней Зябликовой, попросту — Зябликом.

С Зябликом мы два года жили в больнице, в одной палате, потом вместе — в лечебном ин­тернате. Тихая, с огромными карими глазами и туго запле­тенными косами на прямой про­бор, она никогда не лезла пер­вой. Дежурная вносит поднос с яблоками в класс. Полдник. Все бегут к подносу. Я тоже. Рас­хватывают яблоки. Зяблику остается самое невзрачное, маленькое. Что ж, она им вполне довольна. И это не вызов обществу — вы бегите, а я посмотрю на вас, какие вы отвратительные в своей жадности, а я — хорошая. Соня не может бежать к подносу с яблоками. Еду в столовой получает последней. Ей стыдно, неловко биться в оче­реди — пропустите вперед!

В архитектурный институт Зяблик поступила с четвертого за­хода (кстати, рисовала она тоже всегда все маленькое, миниатюр­ное). После института ее распределили не туда, куда она мечтала. В КБ на нее навалили столько работы, что она, как корова Крошечки-Хаврошечки, по ночам, дома, за всех пахала. Безропотно. Лич­ная жизнь у Зяблика не сложилась, хотя в тетрадке с пожелания­ми, что мы дарили на прощание друг другу, она всем желала одно­го — доброго мужа и не менее пяти детей.

У меня до сих пор хранится ее пожелание и ее рисунок на па­мять. Морское дно в цветных камешках, рыбки, пускающие цвет­ные пузыри, и среди всего этого — автопортрет: девочка с боль­шущими, широко раскрытыми глазами и тонкими косичками на прямой пробор.

Княжне Мери с лучистыми глазами повезло, а княжне Со­не — нет. Она поседела, горбит­ся целыми днями за кульманом, а в отпуск ездит на Черное мо­ре. Не без тайной надежды на счастливое знакомство.

— Ленка, — говорит она мне по телефону, — наверное, я так и не выполню свое пред­назначение. Не умею привлечь к себе внимание. Какая-то я подушка костлявая. Все в меня плачутся. А в нашем возрасте, Ленка, неженатый человек — это миллион терзаний. Выслушаю всё молча — слово в иную исповедь вставить совестно, и всё,

привет. Так отпуск провела без­результатно. Разве что порисо­вала на свободе.

Существование одной такой совестливой, деликатной Сони на свете улучшает атмосферу, обезвреживает ее, как кварце­вая лампа жилое помещение. Свое скромное предназначение Соня-то как раз и выполняет ежедневно. Недаром я на веки вечные запомнила поднос с яб­локами. Не будь Зяблика, я, возможно, никогда бы не поня­ла, как скверно поддаваться массовому психозу, как отвратитель­но хапать.

И когда смотрю на Лизу, уносящую с урока миниатюрные, полные изящества, скульптурки, — вижу Зяблика.

Она идет по заснеженной аллее больницы, прикрыв ладонью глаз, а за ней, в той же согбенной позе, шествует отъявленный наш хулиган и, рыдая, просит у нее прощения. За то, что угодил Зяблику снежком в глаз. Покаяние хулигана — заслуга Сони. Своим существованием она пробуждает в людях совесть.

Соня и Лиза   такие — изначально, с детства.

Недавно, перелистывая свой интернатский дневник шестого класса, я набрела там на смешную, но верную запись. Большими буквами на всю страницу записано:

60. День и ночь

День и ночь — друзья или враги? Большинство склонилось к «врагам»: «Ночь — черная, день — белый; когда ночь, то день не может быть, они вдвоем не бывают вместе». И только четырех-с-половиной-летний Ванечка сказал, что день и ночь — друзья, по­тому что они вежливые и уступают друг другу место.

Этот же Ванечка сказал, что дети рождаются, как цыплята, мама соединяет их своим теплом. Ванечка сам излучает тепло. Он похож на гуттаперчевого мальчика: тонкокожий, тонкокостный, с узким подбородочком и огромными светло-карими глазами. Как-то на занятии расхныкалась девочка — у нее не получалась рыба из проволоки.

— Не бойтесь, — сказал мне Ваня, — я сейчас привлеку ее травкой. Знаешь, — обратился он к девочке, —

Девочка сразу успокоилась.

Как вылепить день и ночь? Дети прибегли к аллегории. Выле­пили человечков из черного и белого пластилина. Человечки бе­гут в разные стороны. Ванечка поступил иначе. Он накатал белых шариков и огурцов, посадил на проволоку, а проволоку изогнул во все стороны — получилась модель какого-то органического соединения. То же самое сделал из черного пластилина, а потом поставил белую модель дня на черную — ночи.

Он в форме передал адекватное содержание. Ведь день и ночь — это не люди, которые убегают друг от друга, а что-то невидимое светлое (белое) и невидимое черное.

— У всех люди, а у тебя — что? — удивилась Ванина мама. Ваня объяснил ей, что это не люди, а день и ночь.

— Наверное, ты еще не умеешь лепить человечков? — спроси­ла Ваню мама.

— Их не нужно было лепить, — коротко пояснил он.

Не стал спорить с матерью, доказывать ей, что умеет лепить человечков.

На всех рисунках, вне зависимости от изображения, Ваня пи­сал: «папа, мама». Потом, разузнав с присущей ему деликатностью имя рядом сидящих соседей, приписывал их имена к «маме-папе». Так он опрашивал всех и обносил рисунок буквами и словами. По­лучался «лубок» — картинка с подписями. Под рисунком обяза­тельно стояло: «Елена Рыгорывна». Ни автора, ни темы не значи­лось.

Потому что главным для Вани были не темы, а дух дружест­венности, ощущение тепла, без которого не рождаются и не живут ЛЮДИ.

61. Кино

Мы придумываем кино. В каждом фильме должно быть пять кадров. Когда все будет готово — тогда и посмотрим наше кино. Пока держим в секрете. Секреты дети обожают. Потому рисуют молча, следят, чтобы сосед или соседка не подглядели и не рас­крыли гигантского замысла. Я же колю орехи — угощение после кино. Орехи — единственное, что осталось в моей сумке. За день все роздано и выдарено. И не в качестве знаков поощрения или мелкого подхалимажа. Просто дети любят получать подарки — я люблю дарить.

Как-то муж привез из командировки цветные указатели для перфокарт, похожие на маленькие градусники. Кажется, этим гра­дусникам они радовались больше всего. Кто-то расщедрился, сле­пил человека и сунул ему градусник под мышку, но большинство понесли градусники домой. Мерить куклам температуру.

Ореховые скорлупки — тоже ценность. Я их складываю в ме­шок, а зерна — в блюдце. Мне нельзя подглядывать, я — зри­тель.

Итак, все готово, смотрим:

— Летали две птицы, жена и муж.

— Народили детенышей.

— Стали вылетать с ними на прогулки.

— Облетели весь мир.

— Потом устали, свили гнездо, и мама-птица кормит своих детей червяками. Вот и всё.

— Родился цветок.

— Сначала увидел солнце.

— Потом на него пошел дождь.

— Ему стало мокро и холодно, и он родил других цветков.

— Дождь прошел, снова засветило солнце, и маленькие цвет­ки раскрыли лепестки. 

— Это — мама Дюймовочки.    

— Это — Дюймовочка.      — Это — цветок.                         

— Это — она выросла.             

— Это — вышла замуж за Дюйма.

  — Жила улитка.

— Вышла замуж за улита.

— Родились улитки.

— Это улитка-старушка пьет чай, а вокруг — ее дети.

— Потом она умерла, и улитки-дети ползут на похороны.

Они сговорились? Нет, ни один не проронил ни слова. Может, дети такие подобрались, с похожими мыслями?

Да нет же! Дети постоянно думают о мироустройстве. Что и отразилось в их фильмах.

Посочувствовал ли кто-нибудь старой улитке? Напугал ли кого-нибудь нарисованный гроб?

Нет. Дети не воспринимают смерть всерьез. Они боятся остать­ся без родителей, боятся потеряться. Но как явление жизни смерть их не страшит.

— Мама, а когда ты умрешь, ты будешь меня помнить? Я, на­пример, когда умру, буду тебя помнить, — сказала мне четырех­летняя дочь.

Существует красивая легенда о том, что в момент рождения ребенок все знает. Но тут ангел ударяет его крылом по губам, и ребенок все забывает. На протяжении жизни он лишь восстанав­ливает то, что забыл.

В одушевленном мире нет смерти. До нее — далеко, ее дети «забыли» начисто. Потому-то и оживает мертвая царевна, когда принц прикасается губами к ее лбу.

62. Мы сочиняем книги

— Сегодня мы будем писать книги!

—   Я не умею писать!

—   И я не умею!

—   И я!

—    И я!

Разумеется, пятилетние дети не только писать, но и читать-то еще не умеют, за редким исключением. Что же я им предлагаю: прыгать с самолета без парашюта?

Показываю детям обычную взрослую книгу, чтобы они не от­влекались на картинки, — воображение унесет их далеко от нашей сегодняшней затеи.

— Это обложка. А это что?

— Это заложка, заворот конца, — говорит Виталик.

Темно-зеленые глаза спрятаны за длинными ресницами. На пер­вых занятиях Виталик изъяснялся исключительно шепотом: «Я шу­тить не люблю, но иногда по-шу-чи-ва-ю. Это у меня не человек, а Мурзила, к вашему све-де-ни-ю. Мой папа — живодерник, он мы­шей живьем вспа-ры-ва-ет...»

— На той стороне написано, сколько стоит, — выкрикивает Арам (Арам — шумный, бурный, что не подумает, все вслух). — Приглашаю на обед к Скуперу!

— Кто это — «Скупер»?

— Скупердяй. Вы все придете, а он вас столом накормит. Два пилильщика напилят стол на доски — вот и кушанье.

— А стола ему разве не жаль?

— Нет. Он скупердяй столовый. Живет в столовой, там сто­лов этих — до потолка (взглянул на потолок, прикинул — низковат). До неба, в общем.

— К Скуперу я идти в гости отказываюсь, а вот книжку про него с удовольствием прочту.

— Сейчас напишу!

Смотрю, и правда пишет, волнистыми линиями строку за стро­кой.

Воспользовавшись моментом (Арам умолк), «разбираем» кни­гу дальше:

— Что внутри?

— Рассказы, — подает голос Оля.

Высокая, выше всех в группе, и рисунок ее висит высоко, под потолком. Она попросила повесить именно туда, против двери, чтобы каждому входящему он был виден сразу.

Оля — дочь местной дворничихи. Она проста и прямодушна, как ее рисунки. Она стремится запечатлеть то, что видит вокруг. Все всамделишное.

Олин «Наш двор» — постоянно перед глазами. И смотреть на этот яркий праздничный рисунок не надоедает. Двор нарисован фломастерами. На переднем плане играют дети, и видно, что они именно играют. В центре — карусели, во фронтальной проекции. Также во фронтальной проекции — клумба с цветами посреди двора. Потому что и на карусели, и на клумбу Оля смотрела сверху вниз. Все правдиво. Вдалеке (Оля уже может показать на рисун­ке, что ближе, что дальше) — шоссе. По нему едут машины.

Рисунок выполнен в параллельной, китайской перспективе: ближе — дальше выражается не в размерах предметов, а в их рас­положении: сперва дети (внизу), выше — карусели и клумба, ввер­ху — дорога с машинами. Это свидетельствует о необычайной на­блюдательности Оли, о пристальном разглядывании всего, что вокруг.

Под стать ей закадычная подружка Аня, автор еще одного ше­девра — «Лето на даче в Коломне». На первом плане — искрящая­ся Коломна с куполами церквей, а вдалеке, у горизонта, река с маленьким корабликом. Больше всего на свете Аня любит сказки Пушкина. «Лето в Коломне» напоминает иллюстрацию к сказке о царе Салтане.

заявляет она твердо.

Перетрогала все свои многочисленные заколки, проверила, не расплелась ли коса, и уселась ровно, пряменько, чтобы при­ступить к «Пушкину».

Перед детьми — сложенные пополам листы бумаги: плотной (на обложку) и тонкой (на текст).

— сообщает Дима

(у него папа военный. Папу он обожает — отсюда и тема лю­бимая) . — Я ее синим фломастером напишу, одним цветом, потому что у военных — строгость и порядок.

Наш Дима очень любит порассуждать о строгостях и порядках. Фантики, рассыпанные по столу, — непорядок. Дима раскладывает их по кучкам, сортирует.

— Не хочу я писать про этого столового Скупера! — заявляет Арам. — Лучше напишу рассказ, как мы с дедом в Набрани ма­шину чинили.

— Ты был в Набрани?

— У нас там дача, у деда. Сейчас нарисую.

Мне-то казалось: Набрань — сон детства. Узкоколейка, дре­безжит мотовоз, огромный поваленный ураганом карагач, под которым мы с Марой нашли целый таз грибов; ежевика, от нее на пальцах оставались фиолетовые следы — по ним бабушка рас­познавала, что «девочка опять съела немытые ягоды»; роща мин­даля и грецких орехов... Оказывается, она реально существует и у деда Арама там — дача!

— Моя книга будет стоить восемь рублей, — дребезжащий, скрипучий, как мотовоз, голос Кати-старушки; с трудом привыкаю к ее ноющим интонациям. — Это будет осень.

Действительно, осень: посередине листа — продолговатая капля, внизу — лужа, в ней — оранжевый лист. Катя еще не может показать, что капля капает, но форма капли (тонкая сверху и разбухшая к середине) создает впечатление, что она, капля, вот-вот упадет на лист.

Начали приценяться. От копейки до триллиона.

—  Кто же купит такую книгу — одну обложку? Стали представлять: приходим в магазин — ох, и интересная книга! Про каплю она что ли?

— Про осень, — защищает Катя свое детище.

— А я вижу каплю, лужу и лист. Может, это рассказ, как все Дружили, как наконец пришла осень, пригнала лист в лужу, а уж капля тут как тут...

— Да, рассказ! — тянет Катя.

— Вот и напиши рассказ.

— Смотри, как писать надо! — Дима показывает книгу: «Воена Кынига».

— Я букв не знаю... — у Кати слезы близко, надо выручать.

— Смотри, рисуешь змею ползучую, — Арам показывает, как писать.

— Это не слова-а-а... а змея-а-а...     

— Как будто слова, — Арам уже с, некоторым сомнением смотрит на «текст»: ползучая змея не похожа на буквы.

— У меня книга «Пушкин» для детей — картинки одни. И у те­бя, Катя, для детей. Они-то читать не умеют! — Анин довод оказал­ся самым убедительным.

— шепотом говорит

Виталик. — На обложке ничего, с той стороны — ничего. Я пи­шу невидимыми чернилами о всем во вселенной. Вот тут, — тычет Виталик пальцем в белый лист, — бумоглот. Он глотает бумагу. Я нарисую, он проглотит — и опять ничего. И всю вселенную бу­моглот... — «проглотит» Виталик заменяет многозначительной паузой. — Такой вот он у меня, ничего не поделаешь...

Да, с ним, конечно, ничего не поделаешь, а вот с Виталиком что делать? Может, за «бумоглотом» скрывается страх перед чистым листом? Или трепет?

Вспомнился случай. Разложила перед детьми кленовые листья. Спрашиваю: «Красивые?» — «Да, — отвечают, — красивые». Тогда я капаю каждому на лист грязной краски и прошу сделать так, чтобы листья снова стали красивыми. Дети пытались превратить грязную каплю в узоры, а Виталик пошел с листом в туалет и смыл с него «грязь».

Дети искали выход из сложившейся ситуации, Виталик отме­нил саму ситуацию. Тихий фантазер принял самое разумное ре­шение.

Наши первые книги — на стенде. Они все разные, все заме­чательные. Но самая выдающаяся — книга Арама. Он взял ее с собой и через три дня вернул с текстом. Написанным буквами. Слитно. Слова не отделены друг от друга:

— Вы не представляете, что с ним творилось, — рассказывает мать Арама. — Три дня никому покоя не давал — учи его писать! Скажите, — с восточной экспрессивностью всплескивает она рука­ми: — что вы с ними делаете?!

— Играю.

— Это так вы называете, на самом деле есть же у вас замысел! Ну как ребенку в голову придет за урок в 35 минут написать книгу, да еще оценить ее стоимость? Арамина стоит рубль, между про­чим.

-    Но я действительно не собиралась учить их писать.

-    Это неожиданный результат.

Поразила меня и Юта. Поначалу я не могла понять, что она собирается делать: вырезала из картона надпись «Балканэкспорт», искромсала слово ножницами на части, затем нарезала фантики на квадраты и к каждому прилепила по кусочку пластилина.

К концу урока перед Ютой лежал готовый, по всем правилам полиграфии выполненный макет книги. Вместо фамилии автора и названия книги она выклеила на обложке «рыбу», используя буквы из «Балканэкспорта». Внутрь книги поместила квадратики фанти­ков — текст, расположенный в два ряда, колонками.

Здесь Юта выступила как аналитик. Она сумела передать струк­туру книги. «Красота», по ее уже шестилетнему разумению, — это четкая, лаконичная структура. Попытка двухлетней давности создать на картонке образ «красоты» нашего класса ею осмыслена, проанализирована. Освоена.

— Как изменилась Юта, — говорит Танечка, Татьяна Михай­ловна.

Дети разошлись, мы разглядываем «продукцию». Классы лепки и живописи друг против друга. Это дает возможность постоянно наблюдать, что ребенок лепит и что он же делает в цвете. Частенько к нам заглядывает Рустам (он преподает «Развивающие игры») — поделиться впечатлениями прошедшего дня. Сегодня Рустам печа­лен — половину детей у него забрали и отдали на «подготовку к школе». Таню выселяют из просторного класса — здесь расставят парты. Вместо мольбертов.

Поступь развала слышна. Но пока мы вместе, пока дети с нами, мы работаем.

А ночами я пишу книгу в единственном экземпляре. Потом ее тоже можно будет прикрепить к стенду.

63.Волшебные зеркала

Глядя в волшебные зеркала, можно загадывать любые жела­ния. Чего не испросят дети у зеркальца из фольги и пластилина, которое только что слепили! Одному подавай царство, другому наколдуй сестру, третьему — волшебную палочку, вечную: если зеркальце разобьется, у палочки можно будет все время просить.

Первоклассник Сережа все ходит в студию, никак ему с нами не расстаться.

— Мне ничего не надо, — заявляет твердо, — у меня есть одно желание, но оно уже исполнилось, оно у меня на пиджаке.

Сережа выпятил грудь, что­бы малышня увидела и по до­стоинству оценила красную октябрятскую звездочку, вопло­щенную мечту Сережи.

— И больше ты ничего не хочешь? — спросила я Сере­жу.

— Ничего. — Потом поду­мал и признался: — Подзорную трубу.

Школьная учительница жалуется на Сережу — неактивен, без­участен к учебному процессу. Видела бы она глаза своего безучаст­ного ученика в момент, когда он нам демонстрировал звездочку!

Дома нашлась игрушечная подзорная труба. Большая удача. Разумеется, Сережа признался про подзорную трубу без всякой корысти, но какова будет радость — получить вторую по счету меч­ту в подарок!

— Этак они поверят, что зеркала волшебные, будут целыми днями клянчить! — упрекнула меня одна родительница.

Взрослые боятся последствий. Дети живут мгновением. Вот какое у них было мгновение — сидели за столом, при самодельных свечах, и шептали в свои пластилиновые зеркала: «Пусть будет царство!»

Пусть будет! И они видят — конечно же, они в царстве: в темно­те горят свечи, на столе — конфеты в блестящих, шуршащих оберт­ках, оранжевые мандарины, замки с остроугольными вершинами — настоящее царство! И все это — благодаря пластилиновым лепешкам, обернутым в фольгу!

64. Отважная Варя

Догадки приходят детям неожиданно. В отличие от взрослых дети думают постоянно. Взрослый лозунг «Экономь думать!» на них не распространяется.

Дети любят смотреть в окна. Интересно, помнят они, к примеру, занавески или шторы в своей комнате?

— У меня с такими полосками, а потом внизу как будто в клетку.

— У меня с зайчиками и белочками.

— У меня дырявые, белые, а около батареи вот такая дырина, я в ней куклу в гамаке качаю.

Но чтобы увидеть, какие же все-таки у них занавески, я прошу нарисовать — красками. Мне бы хотелось у каждого побывать в гостях, да не выходит.

— А вы приходите в нарисованные гости!

— Цветы на подоконнике рисовать?

— У нас не цветы, а кастрюли. Еще хлебница. Мама ее забыва­ет закрывать, а папа ругается.

Рисуя, дети рассказывают про свою жизнь. Жизнь разная, но не слишком разнообразная. На мой взрослый взгляд. Дети не оценивают, просто повествуют. Они не критичны и всё прини­мают как должное.

Варя худенькая, большеголовая, глаза смеются из-под светлой челки. К концу урока она подходит ко мне с рисунком. Видно, что-то хочет сказать строго конфиденциально.

— Я нарисовала занавески в санатории. Для наших краски нет.

— А какая же нужна краска?

— Переливчивая. А в санатории вот такие были, — тычет в грязно-зеленый лист с черными полосками. —  Красивые?

— Да нет. — Варя краснеет. — Грязные. Поэтому я грязно нарисовала.

Варя — правдивая. Наверняка ей кажется, что взрослые видят сквозь стену. Переливчатость домашних занавесок передать не уда­лось, обмануть — не посмела. Вдруг я знаю, какие у них занавески?

В конце прошлого года у нас был праздник. Во время чаепи­тия я спросила у детей:

— Кто в этом году плохо занимался? Варя встала из-за стола. Единственная.

— Значит, дарю подарок Варе — пластилин, бумагу и краски. Летом она потренируется и будет заниматься хорошо, может, и лучше всех.

Детей как ветром из-за столов сдуло. Все рвались к ящику с подарками, все клялись, что именно они хуже всех.

Разумеется, «ненагражденным» с праздника никто не ушел, но критично настроенной по отношению к себе, к своей работе ока­залась одна Варя, большеголовая худышка. Жиденькие прямые волосики, у висков — младенческий пух. И какая отвага!

65. Лошади и дамы

Девочка Танечка — нескладная. Одета «нефирменно», в корич­невые гамаши, темно-зеленый свитер с голубой каймой у подбо­родка, на кривых зубах — пластинка. Родители в возрасте. Впер­вые привели свою шестилетнюю дочь в детское общество. В са­дик она не ходит — болезненная, дома целый день с бабушкой.

— Ты любишь рисовать? — спрашиваю. Пожимает плечами. Никнет к маминой юбке.

— А лепить?

Втянула голову в плечи, что черепаха, и застыла.

— Ты принесла мне что-нибудь? Рисунки, картины?

Смотрит на мать, вот-вот расплачется. И все это — в подвале дэзовском, освещение тусклое, на стенах — плакаты о безопас­ности уличного движения, разве что в шкафу, за стеклом — детские работы, признак нашего существования. Подвожу ее, прилеплен­ную к матери (папа сидит у двери, напряженно молчит), к шкафу. Смотрю: заинтересовалась.

— Мы принесли... — говорит мама полушепотом. — Достань, — обращается к мужу.

Папа, высокий и тоже какой-то нескладный — руки длин­ные, ноги длинные, а голова маленькая, — вынимает что-то огром­ное из дипломата, раскладывает на диване. Рыба? Нет — рыби­ща! Склеенная из тетрадных листов в клеточку. Раскрашенная карандашами, простыми, что в наше время — анахронизм при броской яркости фломастеров. Рыбища тугобрюхая, вся в карма­нах — и на пузе, и под жабрами, и чешуя, приглядываюсь, карма­нами. Настоящая бумажная скульптура... из тетрадных листов. Жестом фокусника Танечка вынимает из рыбиного брюха десятки рыбешек, тоже нарисованных и вырезанных.

— Это ее дети. — Из-под жабр достает солнце и луну. — Когда рыба плывет, у нее с одной стороны закат солнца, а с другой уже луна появляется.

Рыбино пропитание — водоросли и червяки — извлекается из-под чешуек, и девочка с мальчиком — из-под хвоста. Они путешествуют на рыбе.

Пока я постигала жизнь невесть откуда приплывшей к нам в подвал рыбы, собрались дети. Они точно так же, как и я, застыва­ли у диковинного экспоната, и Танечка уже по-хозяйски свободно демонстрировала всем луну и солнце, червяков и водоросли.

— У нас там еще полно такого... — сказал папа.

Такого! И пошли: путешествие мотылька, приключение жира­фа, путешествие на гигантском корабле в Африку, где Африка (пальмы, обезьяны, бананы, оранжевое огромное солнце) — в карманах корабля.

— Как ты это придумала?

Скромный художник только плечом повел на глупый вопрос.

Отныне по суббо­там Таня приходила в наш подвал, который остроумно окрестила одна родительница — «Дети подземелья».

Ей нравилось лепить из глины, но больше всего привлекали «блестяшки» — цветная фольга. Так они ее пле­нили, что хоть ма­ленький кусочек «золо­та» или «серебра», а по­ложит в карман перед­ника, взглядом спраши­вая: «Я беру это себе, можно?»

И на занятиях, и до­ма Таня сочиняла свои «жития». Вспомним жи­тийную иконопись. В центре — тот, чье житие изображено, по кругу — этапы жизни, в хроноло­гической последовательности. Это канон. В нем простой и высокий смысл. Приемами жи­тия пользовались как старые мастера (Рублев, Феофан Грек и др.), так и современники, Н. В. Кузьмин например. На обложке его книги «Круг царя Соломона» заключены в круг ипостаси земного бытия царя. Простая мысль — уместить все на одной «странице». «Стра­ницей» могут быть и врата собора — скульптурные «жития» Роде­на и Джакомо Манцу.

Рыбина, начиненная солнцем и луной, девочкой с мальчиком, водорослями и червяками, — это «житие». Так же как и корабль, плывущий в Африку. У него Африка при себе. Плывя в Африку, он фактически уже находится в этой самой Африке. Вспомним восточную мудрость: «Перед тем как отправиться куда-нибудь, подумай, не там ли ты уже».

Вместе с тем рыба и корабль — мифологические образы. Вспом­ним библейского пророка Иону, путешествующего во чреве кита. Разве что Иона был внутри рыбы, а Танины «персонажи» — снару­жи и лишь прикрыты «карманами».

Своими работами Танечка произвела революцию среди «детей подземелья». Отныне их любимым занятием стали бумажные скульптуры. Они пытались сработать таких же рыб с карманами, птиц с гнездами и птенцами — удавалось, и неплохо, однако превзойти Таню было невозможно. Она все делала с размахом: широко, по-хозяйски владела бумажным пространством, всякий раз изобретая новое — скульптуру слона из фольги, поросшую фан­тастическими бумажными цветами (слон-гора, подарок для любого художника-мультипликатора); бабочку с несчетным количеством крыльев (она летает, а когда не летает, то крылья так-так-так — как пропеллер). Все это, наблюденное художественным оком, сыпалось из папиного уже теперь не дипломата, а рюкзака с фа­нерным дном — чтобы конструкции не помять.

Неужели все это пройдет и потонут корабли вместе с Афри­кой? Как предотвратить кораблекрушение?!