Версия для печати     Обсудить в форуме

39. Рассыпьте бисер!

Стоило нажать на кнопку дверного звонка, раздался оглуши­тельный плач. Сначала один голос, затем вступила вторая девоч­ка. От меня они шарахнулись. Уцепившись за ноги мамы, уползли в комнату. «Закрой дверь!»  – донеслось сквозь всхлипывание.

Мне ничего не оставалось, как отправиться в кухню. Там курил бодрящийся отец малюток. Рев не утихал. Мы пили чай, курили. Задавая папе вопросы, я не слышала ответов: детский отчаянный ор стоял в ушах, надо было что-то делать. Сейчас же. Срочно.

Помню, я вдруг резко встала и пошла в комнату. Не глядя на Аню и Таню, прибившихся к маме с боков (плакали ли они в ту секунду  – не помню), села к ним спиной, достала коробку пласти­лина и принялась лепить. Лепка успокаивает меня, как иных вяза­ние. Вылепила кошку, котят. Видимо, наступила полная тишина, поскольку всё, что я говорила кошке и котятам, звучало неестествен­но громко.

Мы с кошачьей компанией горевали, что перепутали адрес, попа­ли не в ту квартиру. Туда, куда мы намеревались идти, нас ждали. Там были приготовлены сосиски и молоко. Здесь и кормить нас не­чем. К тому же такой мороз. Затем я встала, положила кошку с ко­тятами в наскоро вылепленную корзинку и двинулась к дивану. Еще вспомнила вслух, что несла детям в тот дом, где нас ждут, коробочку с бисером. Где же она? Ах, да, в кармане. Бисер я «нечаянно» рассы­пала. Эх, теперь кошке с котятами до ночи подбирать. Пока все до единой бисеринки не подымем  – не уйдем. А тут пришли не в тот дом, да еще бисер просыпали.

Аня и Таня подползли к моим ногам. Их милая мама была напряжена, как струна. Пока дети подбирали с полу драгоценности, я учила маму лепить корзинку  – чтобы куда-то ссыпать собран­ный бисер. Да, я щедрая, пусть меня здесь не хотят, а я все равно люблю всяких детей, и подарки им тоже люблю дарить.

Корзинку оказалось вылепить просто. Девочки справились с этим, отойдя от меня на почтительное расстояние. Всё. На сегодня хватит. Надо ретироваться.

В тот день был жуткий мороз, но мне было жарко. Щеки горели, а внутри образовалась какая-то сладкая пустота. Отец малышек провожал меня до автобусной остановки. Спрашивал, как это все произошло,  – ведь уже полгода, как они не подпускают к себе взрослых. Я не знала, что ответить.

Следующий мой приход прошел гладко. Аня и Таня доверились мне. Мы лепили, вернее, я лепила их руками, которые они не отдергивали. Обучаемы девочки были прекрасно. Наш с ними контакт я считала упроченным. Теперь нужно было, чтобы в моем присутствии в квартиру кто-то позвонил. Например, пусть соседка придет за со­лью. Все равно кто. Оказалось  – родители с соседями не знакомы, и нет таковых, кто мог бы прийти к ним за солью. Не страдают ли родители аутизмом (аутизм  – патологическое нарушение контактов с окружающими)? Нет, они оба деликатные, стеснительные, еже­секундно краснеют. Тогда идем в гости! К детям. У меня были в этом районе знакомые дети. Родители засомневались  – надо ли так спешить? Сомнения имели основания. Но интуиция подсказывала  – надо ловить момент, форсировать. Не дать опомниться.

И мы пришли в гости к детям.

Это было испытанием. Первый час у обеих болел живот. «У нас дома собака. Нам надо к собаке»,  – твердили они про вы­думанную собаку. Дети в группе, заведомо подготовленные мной, проявили не то что предельную, «запредельную» терпимость. Они им всё дарили и всё прощали. Ко второму часу контакт начал на­лаживаться.

Мама девочек держалась на славу. Если бы она поддалась па­нике, мы бы все проиграли. В конце занятий дарились подарки. Занятия стали регулярными  – раз в неделю гостеприимный дом наполнялся детьми, мы лепили, рисовали, а потом пили чай с пе­ченьем.

Теперь девочки стали не просто контактными, а агрессивно общительными. Главное мы преодолели, теперь следующей задачей стало научить их дружескому, братскому общению. На это ушло гораздо больше времени, чем на сражение с аутизмом.

Да, думаю, никакого аутизма, описанного детским врачом (по его просьбе я поехала к Ане и Тане), не было. Что же было?

Дело в том, что девочки дважды побывали в реанимации в бок­се. Во второй раз врач скорой помощи (по рассказу мамы) с ними играл, шутил, а потом и увез туда же, в бокс реанимации, где они и в первый-то раз кричали сутками напролет.

Сложилось отношение к взрослому миру как враждебному, где покажутся добрыми и веселыми, а потом заберут в машину и увезут от папы с мамой.

Упорство, с каким девочки полгода отказывались от общения со взрослыми, усугублялось их двойничеством. Вдвоем их противо­стояние было, по-видимому, действительно мощным. И по всем признакам подходило под аутизм.

Сейчас девочки уже в первом классе. Все у них нормально.

А с их мамой, моей ровесницей, мы подружились. Меня пленили ее терпение и выдержка. Редко, признаюсь, я нахожу в родителях «трудных» детей такую моральную поддержку, такое умное послушание, какое обнаружила мама Тани и Ани.

40. Один на один

В нашей студии было оборудовано фойе с цветным телевизором – для родителей. В подвале ДЭЗа, где нас с детьми приютили, таких удобств нет. Родители сидят здесь же, поодаль. Их лица мне примелькались. Но вот однажды увидела незнакомку. Инспектор?

Нет, не инспектор, родительница. Откуда-то она узнала, что я лечу аутизм. Хочет привести на занятия своего сына. Я объяснила, что это ошибка, у меня был один случай, с девочками-близнецами, но у них не было аутизма. Мать семилетнего «аутиста» не отступает: она читала мои книги, она почему-то уверена, что именно я справ­люсь с Игорем.

Итак, они прибыли в следующую субботу на занятия.

Начал Игорь с того, что ударом кулака смял наш картонный дворец, вылил на него сверху бутылку клея, укусил за руку соседку, оплевал всех, кто был рядом с ним. Все происходило так стремитель­но, что я растерялась. Поведение Игоря вызвало настоящий шок у детей. Они сгрудились по другую сторону стола. Вокруг Игоря об­разовалась мертвая зона. Родители с недоумением и ужасом наблю­дали за «новеньким». Мать Игоря держалась спокойно. Видно, все это ей было не в новинку.

- вопил Игорь.

Я послушно расставляла на столе бумажные башенки со шпилями (останки царства), но тотчас раздавался крик:

Стало ясно: Игорь не сможет заниматься в группе. И дорога назад заказана. Заниматься с ним придется индивидуально.

Жили они на противоположном от меня конце Москвы. Три часа дороги  – ничто по сравнению с теми испытаниями, которым подверг меня Игорь в первый месяц занятий. Стоило мне начать лепить, Игорь взбирался на стол, ложился на него животом и бил ногами. А то нападал на меня со спины, неожиданным прыжком ва­лил со стула, душил, царапал.

При этом Игорь умел читать, писать, проявлял незаурядные спо­собности к математике. Однако общался он на уровне грудного ре­бенка. Когда младенец тянет мать за волосы и норовит ткнуть пальцем ей в глаз, он не помышляет причинить ей боль, он стремится к взаимодействию.

Иногда, в минуты просвета, Игорь пытался лепить. Но из-за зажатости кистей рук ему это почти не удавалось, он вскипал и снова набрасывался на меня. Однажды он где-то раздобыл прыгалку и, выждав момент, когда я уткнусь в пластилин, заполз за мой стул, набросил прыгалку мне на шею. Я чуть не задохнулась. Не соображая, замахнулась на Игоря. Он заревел и выпустил прыгалку из рук.

Бывают переломные моменты в отношениях людей. Когда от­крывается нечто не подлежащее анализу. Это состояние фиксирует­ся. Картина момента: Игорь сидит против меня. Ладони, испор­ченные экземой, с болячками на костяшках пальцев, закрывают его глаза, в которые мне настоятельно необходимо взглянуть. Сей­час же!

Слышу свой голос:

 – Все прошло, Игорь, все прошло.

Руки медленно сползают с лица, будто снимают с него маску.

 – Все прошло,  – повторяю, глядя в глаза Игорю.  – Будем ле­пить.

Игорь раскрывает коробку. Он  услышал  меня.

 – Что лепить?

Так состоялся наш первый разговор.

Позже сама собой возникла идея научить Игоря лепить простейшие предметы с тем, чтобы задействовать их в игре «на контакты».

Игорь  – вербальный ребенок. За его словесными тирадами не стоят «материальные» понятия. Лепка их формирует. Вылеп­ленные предметы должны взаимодействовать друг с другом нормаль­но (мать прижимает к себе младенца) и аномально (мать бьет, мучает своего ребенка).

У Игоря есть собака Трезор  – предмет истязаний. Собаку слепить трудно. Человека проще. Но мне нужно было, чтобы Игорь слепил собаку, именно собаку, и вот для чего: я буду выступать в роли мальчика (Игоря), а он  – в роли собаки (Трезора). Я буду нападать на собаку, чтобы смять ее в лепешку. Он  – оборонять Трезора от моих агрессивных нападок.

Не без моей помощи Игорь вылепил Трезора. Я дала ему вре­мя полюбоваться на Трезора, а потом сказала:

 – Играем. Ты  – Трезор, я  – мальчик Игорь. Сейчас я сомну твою собаку!

«Мальчик Игорь» делает прыжок через весь стол, набрасывается на «Трезора».

 – Не трогай, не надо, я больше не буду!  – кричит Игорь.

Игра продвинула нас в нужном направлении. Игорь открыл, что другому может быть больно. Что другие способны что-то чувство­вать.

Началось выздоровление через игру. Игорь стал лепить сам, ча­сами. Прежде без матери он не мог и линию провести, теперь он не нуждался в ее постоянном присутствии.

К весне я рискнула присоединить к нам двух соседских девочек. Их Игорь знал. Девочки пришли на занятия не без опаски. Весь двор боялся Игоря, что естественно. Но Игорь повел себя по-джентльменски. Я назначила его учителем. Проиграв со мной мно­жество ролей, он легко вошел в новую роль. А учителя  – не бьют. В этом он успел убедиться.

Теперь Игорь учится в школе. Пока у него свободный режим по­сещений. Он много рисует и лепит. Зажатость кистей рук практиче­ски прошла.

Грань между нормальным ребенком и ребенком с отклонения­ми весьма расплывчата. Доводя поведение до общепринятой нор­мы (у нас это послушание, конформизм) с помощью транквили­заторов, мы добиваемся временного комфорта. Мы не понимаем, что медикаментозное воздействие на детскую психику приводит к необратимым изменениям личности. У нас миллионы детей «успокаивают» и «нейтрализуют» варварским способом. Искусствотерапия требует времени и терпения. Она построена на сугубо индивидуальном подходе. С лекарствами проще: растолок таблет­ку, присыпал сахарным песком  – и тишина. А если подумать о будущем?..

Мать Игоря вела себя безупречно: не вмешивалась в происходя­щее, не вбегала в комнату на каждый крик сына. В первый месяц она ни разу не спросила: «Как успехи?» Она положилась на меня.

Как врач по нескольким симптомам распознает болезнь, так педагог по поведению ребенка распознает причину его внутреннего неблагополучия. Врач знает, к чему приведет запущенная болезнь. Педагог знает, чем чреваты замеченные им отклонения. Близкие больного и родители ребенка могут даже и не подозревать о серьез­ности происходящего. Иногда и не следует ставить их об этом в известность. Если они не мешают, можно работать.

И тогда «неизлечимые» недуги удается вылечить.

41. Маленький лорд

Книга шведского писателя Юхана Боргена «Маленький Лорд» повествует о мальчике, в котором с раннего детства обнаружилась тяга к злу. Она была настолько сильной, что задушила добро. Это печальный феномен, и не единственный. Двойник Маленького Лорда  – Жан де Мирбаль из романа Франсуа Мориака «Подрост­ки былых времен». За душу мориаковского подростка сражался сам аббат, но и ему не удалось вызволить ее из когтей зла. Не припомню русских авторов, взявшихся за анализ такого явления. Но это не значит, что у нас его нет. На моих глазах за пять лет удивительный, тонкий мальчик Антон превратился в семейного узурпатора. Причины такой метаморфозы Жана де Мирбаля, Ма­ленького Лорда и Антона сходны. Активная, болезненная непере­носимость фальши. Отвращение к ритуальной ласке, к жесткому распорядку, навязанному взрослыми. Бунт, но расчетливый, с извле­чением собственной выгоды. Нерушимая правильность матери, ее лживое спокойствие, фарисейство и темная взрослая жизнь вызыва­ли в Маленьком Лорде чувство протеста, провоцировали его на мел­кие пакости. Мелкие пакости, развратившие душу, впоследствии привели к духовной катастрофе  – он стал предателем.

Антон впервые пришел в нашу студию в четыре года. Светлень­кий мальчик, на удлиненном лице глаза с туманцем, под белым во­ротничком рубашки тоненький шнурок, завязанный на бант. Семья  – в полном составе. Папа –мама, бабушка –дедушка. Водят  – по очереди. В анкете рукой матери написано: «Антон труд­ный, плохо сходится с детьми, обидчивый, нервный. С рождения страдает сильной аллергией».

Выделялся ли Антон чем-нибудь? Да. Обостренной реакцией на фальшь. Слащавые интонации в голосе учительницы английского языка (я, признаюсь, их тоже с трудом выносила) сразу его от­толкнули. И он твердо заявил: на английский не пойдет.

Караул! Все дети идут на английский, Антон  – ни в какую. «Ну и что? Пусть не ходит».  – «А как же он будет учиться в школе?»

Недавно я напомнила маме Антона этот эпизод. «Что вы, ваша студия  – его единственное светлое воспоминание. Разве и там уже были конфликты?!»

Что еще отличало Антона? Чувство недетской ответственности. Он боялся сделать что-то не так, боялся обмануть доверие. Этот мотив я сразу уловила и сказала Антону, что не жду от него ничего такого, что и дети и взрослые могут ошибаться и нет на свете людей, кто бы всегда все делал правильно.

«Мои родители никогда не ошибаются,  – вздохнул тяжело Антон,  – и бабушка с дедушкой все делают правильно». Однако в тоне не было уверенности. Он как бы вызывал меня на спор, он жаждал, чтобы я его убедила в обратном.

Семья была очень довольна поведением Антона в студии. Он сдружился с ребятами, был доброжелателен в оценках чужих рисунков и скульптур и даже стал посещать английский. Неохотно, но за компанию. Когда учительница английского языка назвала его при мне Антошенькой, мальчик вдруг резко побледнел, глаза сде­лались стальными. Это было затаенной ненавистью. Именно нена­вистью. Позже он перестал себя сдерживать.

Помню, как провожали детей в школу. Антон был напряжен, расставание со студией далось ему нелегко. Словно он отправлялся на войну.

На этой войне зло боролось с добром. Когда за спиной надежный тыл  – есть надежда на победу добра. С разлукой шанс победы зла повышался.

Первый класс. Первое полугодие. Звонит мама Антона.

 – Помогите! Он такое вытворяет, мне даже произнести стыдно. Избил бабушку. Сначала какой-то цепью, потом ударил азбукой, прямо по голове. Выбежал больной на балкон. С ангиной, зимой! Сказал, что не уйдет с балкона, пока не получит письмо от доброго Карлсона.

Мы встретились с мамой Антона у метро «Аэропорт». Она уже прочла тонну книг, все подходило в лучшем случае под аутизм, в худшем  – под шизофрению. Нужен срочно врач-психиатр. Я попыталась ее успокоить  – в конце концов дело не в диагнозе. А в том, что ему плохо, тягостно. Значит, надо помочь ему выйти из тупика. Изменить тактику поведения. Исключить то, на что он так болезненно реагирует. Лечение таблетками  – не моя область. «Попробуйте опишите все, что произойдет с ним на будущей неделе. И привезите мне дневник»,  – предложила в заключение.

Дневник за неделю был составлен добросовестно. На первой странице  – режим для Антона, на второй  – режим для остальных членов семьи. Время происходящих событий указано с точностью до минуты. Также было указано, какое отклонение от режима по­влекло незапрограммированное действие Антона и как трудно было ввести режим в русло. На подготовку уроков отводилось два часа, а Антон сидел по четыре часа, и под большим нажимом бабушки. После обеда, в 14.00, спрятал бабушкины очки. Искали сорок минут, из-за чего сорвалась прогулка, и т. д. и т. п.

Разумеется, Антон спрятал очки, чтобы бабушка не смогла про­верить домашнее задание. Жесткий порядок и контроль несносны для ребенка, который и без того страдает от гипертрофированного чувства ответственности.

 – Он и вас побьет, если вы не перестанете контролировать ус­певаемость, если сейчас же не оставите его наедине с ошибками в тетрадях. Пусть не учится на одни пятерки. Зачем ему быть отлични­ком?  – сказала я маме Антона.

Психолог сказал то же самое. Не убедило. Пошли к психиатру. И покатилось...

Учительница повысила голос на Антона  – Антон наотрез от­казался идти в школу. «Не пошли бы. Нет, потащили волоком. Почему?»  – «Потому что стоит один раз позволить...»  – «Нельзя сменить школу, если классная руководительница не может найти верного тона с учеником? Или перейти в параллельный класс?»  – «Тогда мы так и будем прыгать из школы в школу».  – «Приводите его ко мне на занятия».

Пришел. Лепим из глины. Вижу, весь урок Антон лепит кубик, зализывает грани, старается, чтобы было ровно-преровно. Дотра­гиваюсь до его рук  – потные. Это не просто повышенная возбуди­мость, теперь это  – повышенная тревожность. У Антона  – невроз. Его надо освободить в первую очередь от семейной опеки. Но у нас нет колледжей с пансионами  – не в интернат же сдавать при любящих родителях! Вот тебе и «кубик-рубик». После живых, свободных работ в студии  – мертвая глина в кубе, немой крик: «Не тронь меня, я вещь в себе, не подступай ко мне, все равно не откроюсь!»

После того урока Антон больше не пришел. Передал с мамой за­писку: «Мне некогда. В школе много задают. А пока домашнее за­дание не сделаешь  – из дому не выйдешь».

Пойти в школу? Поговорить с учителями? Этично ли вмешивать­ся в учебный процесс, когда ничего нельзя втолковать любящей маме?

Четвертый класс. Организуем встречу «студийцев» у Антона до­ма. Ребята выросли, рассуждают по-взрослому, друг перед другом выставляются. А у меня с собой глина. Кто хочет пирожные? Никто. Все хотят  – лепить. Убрали сладости со стола, постелили клеенку.

 – А давайте все делать, как тогда: мы будем лепить, а вы рас­сказывать. Про знакомого, или про Человека-Тучу, или Гвоздика-на-небе...

Оказывается, они все помнят. И просят вернуть вдохновенную атмосферу дошкольного детства.

За час уставили весь стол скульптурами. И у Антона уже не ку­бик, а целая композиция: кошка гонится за мышью. Когда-то игра в кошки-мышки его пугала, теперь  – и пугает, и восхищает одновременно. Он уже почувствовал дыхание взрослого мира, где все непременно или жертвы, или палачи. Кто же теперь Антон  – кошка или мышка? Судя по одинаковой выразительности обеих фигур  – и то и другое. В школе  – мышка, дома  – кошка, пантера, рысь. Двуликий Янус.

Праздник кончился. Что же было праздником? Возвращение к детству. Как и раньше, все  – за одним столом. Старые привязанно­сти, повзрослевшие дети  – теперь они рассказывают анекдоты, и счастливый Антон смеется громче всех.

Опять звонит его мама:

 – Нужен тот психолог, что обследовал Антона в первом классе.

 – В чем дело?

 – Все делает назло. Учительница по природоведению похвали­ла его за ответ  – теперь он назло не учит природоведение.

Непрошибаемая система: школа  – Антон  – родимый дом. Вместо разомкнутой  – наглухо закрытая.

 – Знает ли Антон, что в жизни есть несчастные дети, что вооб­ще в мире не все в порядке?

 – Ну и что?

 – Да пойдите вместе с ним в дом ребенка, принесите мешок подарков.

Пауза затянулась. Мама обдумывала мое странное предложение.

 – Удивите сына тем, что вас заботит что-то помимо его успеваемости и поведения.

 – Вы это серьезно?

 – Вполне.

До сих пор мама не нашла времени, чтобы удивить Антона таким открытием. Она его щадит. Вдруг это его травмирует, а он и без того грозится сбежать из дому...

 – От благих дел еще никто не травмировался.

 – Пусть он сперва отдохнет летом, и уж тогда...

 – А как он будет отдыхать летом?

 – Пойдем с ним в поход.

 – А не лучше ли в деревню, к коровам и гусям? Он же так любит природу!

 – Нет, тогда он нас всех затерроризирует. Скажет, скучно.

 – А вдруг не скажет? Подумала, подумала:

 – Нет, у него слабые мышцы.

Больше мама Антона не звонит. Думаю, залечили мальчика таб­летками. А поскольку я была категорически против таблеток, то и звонить мне совестно. Или уже не нужно. Под транквилизаторами детки становятся смирными и о побегах не помышляют.

Семья Антона типична. Эти люди не видят чужого горя, у них все регламентировано, и гости приходят только по субботам. В вос­кресенье будет возможность отоспаться. Они-то как раз и аутичны, поскольку замкнуты на себе. Вчетвером калечат одного ребенка, который оказался неординарным. Разумеется, при таком ходе дел в Антоне разовьются жестокость и мстительность и мир пополнится еще одним Маленьким Лордом. Такая печаль.

42. Истукан в юбке

 – Познакомьтесь, это Риточка!

В середине урока в класс с ревом «въехала» девочка. Бабушка тащила ее за руку, Риточка упиралась. Вырвавшись от бабушки, она бросилась на пол, распласталась на нем.

 – Риточка, тетя по лепке рассердится!

Бабушка сгребла Риту в объятия, водрузила, бьющуюся в исте­рике, на стул. Сама села рядом. Для чего велела малышке соседке перейти на другое место.

 – Вон свободный стул,  – указала бабушка малышке,  – мы здесь устроимся. Что задано лепить?  – обратилась она ко мне.

Под натиском бабушки я растерялась. Тем более что Рита про­должала реветь и у детей уже стали надуваться губы и набрякать веки.

 – Вот видишь, Риточка, детки нас жалеют,  – объяснила ба­бушка внучке, пытаясь  удержать ее на стуле. Рита все же вывернулась и убежала. Через десять минут они вернулись снова.

 – Мы договорились с Риточкой, она больше не будет плакать. Она хочет немножко покомандовать здесь, надеюсь, это допусти­мо?!

Тон бабушки возражений не предполагал. Небольшого роста, полногрудая, со значком на груди и жаждой мести в душе (педагог проявил жестокосердие  – не бросился к плачущей, не умолял ее остаться), она была настроена решительно. То, что мы чем-то зани­мались здесь в их отсутствие, не имело значения.

 – Слушать меня!  – повелела Риточка, подняв вверх указатель­ный палец.  – Здесь я распоряжаюсь. «Распоряжаюсь»  – так и сказала.

 – Задаю лепить колобки. Всем!

Дети оторопели. Смотрели  на меня, ища защиты.

 – А ты нам покажи, как лепить колобки,  – предложила я.

 – И не собираюсь,  – ответила Рита,  – не хочу руки пачкать. Ляля,  – обратилась она к бабушке,  – я же тебе говорила, что не буду лепить, буду только распоряжаться. Или я рассержусь и сно­ва уйду.

Я не стала удерживать Риту. Бабушка смерила меня взглядом:

 – Вы не педагог, а истукан в юбке.

Дети рассмеялись. Смешно  – истукан в юбке!

 – Над вами даже дети смеются,  – укорила бабушка Ляля.

 – Вы дура дурацкая,  – подвела итог внучка.

С тем они обе и удалились.

После занятий бабушка отловила меня в туалете. Я отмывала руки от глины.

 – Поймите же вы!  – бабушка Ляля приблизилась ко мне вплот­ную.  – Какого труда мне стоило затащить ее в класс! У нас роди­тели за границей, она боится мужчин с усами, боится, когда ее за­бирает на воскресенье вторая бабушка. Что у вас за манера отвора­чиваться, когда с вами говорят!  – взвизгнула бабушка Ляля.

Если я и отвернулась, то помимо воли.

 – Я готова идти навстречу каждому ребенку,  – сказала я ей,  – но я не шла и не пойду на поводу. Ни у кого. Ни у детей, ни у их бабушек.

Потом состоялся разговор с завклубом.

 – Ты знаешь, кто она такая?!  – завклубом шепотом, с приды­ханием произнесла имя бабушки Ляли. Мне оно ничего не говорило, видимо, особая ведомственная знаменитость.  – Как ты смеешь не пускать девочку на урок?! Тебе подавай дебилов и заик, вот тут ты распускаешь хвост, а нормальную хорошую девочку вышвыри­ваешь из класса! От одного слова Елены Петровны...

Завклубом воздела руки, словно одно слово Елены Петровны мог­ло обрушить потолок, обратить только что отремонтированный кабинет заведующей в руины.

Однако бабушка Ляля не спешила наказывать всех за мои прегре­шения. Она выделила хороших. Подарками. Заведующей преподнес­ла японский зонтик, Борису Никитичу  – японский тоже календарик с голой дивой. Остальных казнила своим невниманием: Рустама за то, что он с усами, а Риточка не переносит буквально усатиков, рыдает от них; Татьяну Михайловну за то, что от живописи грязь  – Риточка измажет очень хорошенькое японское платьице, ну а со мной  – ясно.

Предметы, которые вели «нехорошие», баба Ляля сочла нецеле­сообразными. Раз Риточке это не нужно, значит, и остальные дети могут спокойно прожить без лепки, живописи и логического мыш­ления, которое по глупости развивал в детях Рустам.

Баба Ляля ввела новые предметы  – «Подготовка к школе» и «Рисование». Простыми карандашами, чтобы не испачкать платьи­це.

Но все это было не сразу, не с бухты-барахты. Смена предметов и педагогов пока еще только намечалась в бабы-Лялином уме, и о грандиозных этих замыслах не знал никто, кроме заведующей. Мы же, кустари-одиночки, продолжали свое одинокое дело. Размышля­ли о том, как помочь Риточке и можно ли вообще что-то сделать с ней при бабе Ляле. Рите всего пять лет. Может ли пятилетний ребе­нок быть монстром? Как перевоспитать маленькую девочку с замашками фюрера? Они с бабушкой ощущают свою полную власть над нами, педагогами, как это возможно?

Борис Никитич считал, что нужно набраться терпения и испод­воль, шаг за шагом, приводить обеих в чувство. Наверное, он был прав. Теоретически. Он и предположить не мог, какие планы зреют у бабушки Ляли, пока мы тут сидим и рассуждаем, как им помочь.

Наша «параллельная акция» не удалась. Фюреров не перевос­питывали, напротив, поощряли их замашки. Те, кто посмеет про­явить неудовольствие при виде ребенка, который «здесь распоря­жается», будут сметены с дороги. Эта участь ждала и нас, бестол­ковых гуманистов.

Часто потом я спрашивала себя: если бы знала, чем кончится мое непослушание, нежелание идти на поводу бабушки и внучки, нашла бы способ примирения? Тот самый разумный компромисс, к которому нас готовят с детства, чтобы легче было прожить?

Нельзя играть в игру, не зная правил. Как-то один мой состоя­тельный знакомый купил в Баку на черном рынке игру, а инструк­цию к ней не приложили. Игровое поле, фишки, карточки с каки­ми-то цифрами, волчок, зары  – все было, кроме инструкции. И пла­кали его денежки!

Правилам игры можно обучиться по инструкции. Если она есть. И если ты этого хочешь. Я никогда не хотела и не хочу обучаться играм злых людей. У них свои расклады и ходы, свой язык и поня­тия. Бороться с ними можно, только соблюдая правила грамматики зла. Такие правила есть, ими пользовались и очень известные тира­ны, и масса людей, подпавших под их влияние.

Противостоять злу можно, если по отношению ко злу занять бескомпромиссную позицию, самую неудобную во все времена. Не­разумно из-за одного ребенка терять целую школу, сотню детей. Цель не оправдывает средства. А если все-таки оправдывает?..

43. Играем в дочки-матери

Урочное время вышло, а расходиться не хочется. Решили поиг­рать в дочки-матери.

Мы с Борисом Никитичем  – родители, а это  – все наши дети. Наши дети нам нравятся. Поскольку был вечер, то мы как будто укладываем их спать (и они по команде закрывают глаза и обмяка­ют). Но перед сном положена сказка. Какие сказки им нравятся? Чтобы хорошо начиналось и... плохо кончалось?

 – Нет, нет,  – сразу проснулись,  – такую не надо.

 – Тогда пусть она плохо начинается и...

 – Хорошо кончается!

На правах всеобщей мамы рассказываю сказку, а Борис Ники­тич тем временем снимает  – в фонд будущей книги.

Сказка про известного им Человека-Тучу, который, когда огор­чался, в тучу превращался, и из него шел дождь, а в особо тяжелых случаях  – град. В школе ему двоек не ставили  – боялись ливня, а для предупреждения учителей папа Человека-Тучи приделал ему табличку на грудь: «Если сильно огорчаюсь, сразу в тучу превраща­юсь». После школы Человек-Туча пошел работать на завод, где сплошное железо. Его поругал начальник, Человек-Туча огорчился, и от дождя заржавели все станки. Пришлось ему искать другую работу.

Дальше следовало хождение по мукам Человека-Тучи, везде одни неприятности, и вот в конце концов Человек-Туча пришел работать с детьми, играть с ними, кормить вкусным обедом, водить на прогулки в красивые края  – сколько он работает в должности Друга Детей, ни разу не огорчился и не причинил ни дождя, ни града.

 – А где же он, интересно?  – спросил Виталик, многозначи­тельно глядя на Бориса Никитича: опознал в нем Человека-Тучу.

 – Да, дети,  – признался «папа»,  – мама рассказала вам мою историю.

 – Тогда покажите, как вы тучнеете!

 – Я разучился. Слишком долго жил в тепле и радости. Теперь уж из меня какой дождь!

 – сказала Анечка, та, что прев­ращалась в ржавчину.

Начались массовые превращения. Кто стал надутым пузырем: дотро­нься пальцем  – лопну, кто  – хитрой лисой, кто  – облаком.

Только новенькая де­вочка Леночка ни в кого не превращалась. Спря­тавшись за колонну, она громко плакала  – так, чтобы всем было слышно.

 – Нога болит,  – объяснила она мне.

Я уложила ее на бан­кетку в коридоре, ощупа­ла ногу  – ничего.

 – А теперь встань, на­ступи на ногу  – прошло?

Лена встала и снова легла.

 – Болит. Внутри.

Дети покидали музыкальный класс, их встречали родители, быстро одевали и уводили из клуба. За Леной никто не приходил.

Мы с Борисом Никитичем уже решили отвести Лену домой са­ми  – вдруг она заболевает гриппом и от этого ломота в ногах, но тут явился папа.

 – Вставай, чего развалилась,  – обратился он к ней.  – Опять шея болит?

 – Нога.

 – С утра была шея. Накостылять бы тебе, притвора! Вставай сейчас же!

Лена молча встала и пошла одеваться.

Пока она застегивала пальто, надевала сапоги, папа жаловался на «чертову девчонку».

На следующем уроке я спросила у нее, прошла ли больная нога. Они ничего не ответила и вышла из класса. Потом снова пришла, села за стол.

Мы лепили чудо-дерево. Лена не хотела ни лепить, ни рисовать, но попросила сделать ей из проволоки колечко. Я сделала. Она бросила его на пол и ушла.

 – Она на всех уроках так,  – сказали дети.  – То уходит, то приходит.

 – Что-то не то,  – усомнился Борис Никитич,  – вроде мы с то­бой были образцовыми родителями, детей своих не обижали, рассказывали им сказки на ночь, правда, ужином не кормили. Слушай, а может, она просто голодная?

Борису Никитичу приходят на ум простые разгадки.

Принесла я десять бубликов. На группу. Пока они отмывали ру­ки от пластилина, я навешала бубликов на проволочное дерево.

Довольные дети едят бублики, Лена надела бублик на запястье, крутит, как хула-хуп. Покрутила, бросила его на стол и опять ушла.

 – Бублик возьми!  – крикнула Анечка ей вслед.

 – А подавись ты этим бубликом!  – ответила Леночка.

 – Почему эта девочка злая?  – спросила Аня.

«Может, привьется дичок к нашей яблоне?»  – думали мы с Бо­рисом Никитичем.

Прошел месяц. У Лены всякий раз что-то болело. Посреди любой самой, казалось, увлекательной игры девочка вставала и покидала класс, хлопнув дверью. Побродив в коридоре, она подходила к клас­су, открывала дверь и застывала в нерешительности.

Папа по-прежнему являлся за ней позже всех. Маленький, су­тулый, в кургузом пальто из кожзаменителя, он буквально падал с ног от усталости. Пока Лена одевалась, он дремал. Ему, уставше­му на работе, было не до дочери, не до студии, не до эстетики. Гово­рить с ним было бесполезно, и я решила дождаться маму.

И она пожаловала. В дорогой шубе, в фирменных очках с на­клейкой. Зажав Лену между колен, раздраженно всовывала пуго­вицы пальто в петли.

 – Суй ногу быстро, что я сказала! (Лена вставила ногу в са­пог.) Когда ты научишься сама одеваться!

У Лены на рейтузах  – дыры, кофточка в пятнах, пострижена кое-как, зато у мамы  – роскошная прическа.

 – Вы педагог?  – вычислила мама Лены (поскольку ни детей, ни родителей в холле нет,  – стало быть, я и есть педагог).  – Ска­жите, можно что-нибудь сделать из моей бестолковщины?

«Бестолковщина» стояла по стойке смирно в клещах материн­ских ног.

 – Она очень хорошая девочка,  – завела я обычную песню.

 – Добра с три короба!  – Мама отпустила Лену и встала.  – Смотрю, от вашей эстетики  – никакого проку. Зря ходим. Ладно, двигай, чудовище!

И они двинули. Я услышала, как Лена жалуется маме, что у нее болит глаз.

 – Ничего у тебя не болит, хватит морочить голову!  – отозва­лась любящая мать.

Лене хочется одного  – чтобы ее пожалели. А за что жалеть? За больную ногу. За больной глаз.

Недоласканные, сурово воспитываемые дети идут на то, чтобы симулировать болезнь. Им все равно, каким образом вызвать к се­бе сочувствие.

Мне доводилось встречаться с взрослыми Ленами. Они согласны на любое, самое тяжелое медицинское исследование, лишь бы дока­зать всему миру, как тяжело они больны, что им на самом деле плохо, что они на самом деле нуждаются в жалости и сострадании.

Знакомясь с историями болезни симулянток, истерических пси­хопаток, я видела, что все, без единого исключения, росли в семье непонятыми, заброшенными, необласканными.

Нравственность формируется в поколениях. У мамы Лены тоже были родители. Наверное, они хотели, чтобы их дочь была не «хуже других, образованная и обеспеченная». Так и вышло. Доро­гая шуба надета на человекоподобное существо, чей взгляд спря­тан под очками с наклейкой. А ведь она тоже когда-то была ребен­ком.

Только совместными усилиями можно предотвратить беду, ко­торая грозит Лене. Ни я, ни Борис Никитич, ни десять студий эсте­тического воспитания, вместе взятые, ничего не смогут сделать вне контакта с семьей. Как установить душевный контакт с шубой и солнцезащитными очками?!

Вот так, играя в дочки-матери, мы обнаружили «неблагополуч­ную» мать. Ее дочери нужна помощь со штампом «cito!». Если бы Бо­рис Никитич оказался взаправдашним Человеком-Тучей, из него бы тотчас хлынул град. Или снег. Дело-то идет к зиме.

44. "Птичие рынак папугаи они гаваряце..."

Все рисунки, что дарят мне дети или отдают на хранение (до­ма их выкидывают!), получают прописку на стенах нашей квартиры. Так совпало, что рисунки детей, о которых постоянная боль, разме­стились на кухне. И это законно  – в кухне я провожу большую часть домашнего времени.

На подвесном шкафу  – «Птичие рынак папугаи они гаваряце онтон исмен и барис». Клетки пусты, Антон, Семен и Борис сидят на жердочках. А вот папа Нины за роялем. Удивительно схвачено сходство. На рояле написано «вел», наоборот  – «лев», из него выле­тают ноты, ноты-птицы, поющие звуки. На следующем рисунке  – папа за столом, над ним  – клетка с попугаем на жердочке, сверху свисает люстра. Это мир Нины. Мир, которого больше нет. Папа ушел от мамы, попугай улетел, любимая люстра осталась в быв­шей квартире.

 – Возьмите мои рисунки,  – толстая грустная Нина вручает мне кипу шедевров.  – Мама все равно выкинет.

 – Это ужасный ребенок, она все жилы может вытянуть,  – Нинина мама, этакий Вечный Сон, зевает, потягивается, нисколько не стесняясь моего присутствия.  – Захотелось ей собаку  – всё, хоть ложись на пороге и не пускай ее из дому. Принесет собаку, я ее вышвырну. Смотрю, другую с помойки тащит. Может, вы ей объясните, что при моем положении иметь еще собаку в доме...

Разведенные родители живут в одном подъезде. Новая жена отца не пускает Нину к ним, а новый друг мамы Нину «не терпит».

 – Сейчас все разводятся.  – Нинина мама с трудом подавляет очередной зевок.  – И никто так безобразно себя не ведет, как моя. Она этим беспардонно пользуется. Вот Тоня, например, спит и видит, когда ее родители разведутся.

Тоня  – подруга Нины. Ее рисунки тоже висят у меня на кухне. Рядом с Няниными. «Портрет мамы»  – пышной красавицы под японским зонтом. Мама уходит из дому, в дождь и серость, но зонт над ней  – яркий. «Дом для рыб»  – с лестницами и трамплинами. Рыбы  – прирожденные гимнастки. Все  – в купальниках и рези­новых шапочках.

Я уговаривала Тонину маму отдать девочку в художественную школу, что как раз напротив них, из окна видать, и школа  – прилич­ная, да ей некогда: третий год разводится с Тониным отцом. Когда тут заниматься «юным дарованием»  – успеть бы накормить, от­править в школу и проверить, «что она там наваляла в домашнем задании».

Тоня тоже толстая, широколицая, курносая. У нее отличный аппетит, рисует и лепит она с тем же завидным аппетитом, что и ест. В Тоне  – что-то от раблезианских красавиц  – полнокровность, гурманство, жизнелюбие. Все, что она делает,  – рельефно, массив­но, в живописи  – размах на ватманский лист.

Помню, ставили мы спектакль по «Орфею и Эвридике». Тоня изъявила желание сделать декорацию к царству мрачного Аида.

 – Вот уж я тьмищи наведу, так наведу!  – воскликнула она, берясь за кисть.

Смелая вышла работа. Другие дети рисовали персонажей на кар­тоне, а Тоня самозабвенно писала тьму. Но это была не темная по­верхность, а тьма, высвеченная золотой охрой, с белым тоннелем (по нему должны были шествовать Орфей с Эвридикой) и россыпью красок вокруг. Живописная тьма.

Недавно справили Нинин день рождения. Ей стукнуло целых восемь лет. Она разрыхлела, в мать; часто капризничает и рвет свои рисунки.

В четыре года Нина была веселой. Этакая фруктовая деви­ца: щеки-яблочки, глазки-вишенки. С какой скоростью вылетали из-под пальцев кони и собаки, птицы и кошки! В пять лет она хотела быть лошадиным доктором, в шесть  – прокрасться ночью в зоопарк и выпустить всех зверей из клеток. В семь на нее обрушилось горе, и она стала капризной и требовательной. Ее мог­ла бы спасти та собака, которую она принесла с улицы. Но маме, в «ее положении», не до собаки.

Тоня ненавидит своего отца.

 – Хоть бы он подох,  – говорит она.

Отец Тони любит Пушкина. Разбудит среди ночи, посадит на стул сонную и читает ей «Пиковую даму». А как иначе привьешь

этой бестолочи любовь к классике?! Ночью тихо, постылая жена не жужжит над ухом. К тому же Пушкин сказал: «Россию спасет только медленное просвещение». Вот он в лице Тони и спасает Рос­сию по ночам от умственной тьмы.

 – отзывается Нина.

 – Надоест ему его ведьма, и он вернется. А мы тогда его с лестницы спустим. Я у него теперь все выпрашиваю. Пусть по­купает, у мамы денег нет.

Он меня на плаванье отвел, а я в раздевалке спряталась. А он решил, что я уто­нула!

Вместо семей у Нины и Тони  – враждующие группировки. Девочкам самим не выбраться из-под спуда зла. Либо они очерст­веют, либо станут психопатками. Не знаю, что лучше.

«Непослушная, своенравная, упрямая!»  – так охарактеризо­вала мать Тони собственную дочь на первом занятии. Для оправ­дания характеристики Тоня спряталась под стол, отказалась за­ниматься с детьми. Я спустила ей под стол коробку пластилина и доску для лепки. Вскоре вся группа перекочевала к Тоне. Это был урок «подстольной» лепки, дети помнят его по сей день. Под столом Тоня быстро сдружилась с ребятами, и эта дружба длилась долго. Целых три года. Пока Тонина мать не пресекла ее.

В последний раз, когда я была в этом доме, Тоня кричала на мать:

 – Сейчас же найди ножницы!

Мать не могла найти ключа от шкафа, где лежали ножницы. Она все закрывает на ключ  – «отец ворует. Он уже продал из дому все серебро».

 – Пусть она его выгонит! Скажи ей, чтобы она его выг­нала!

Ненависть к отцу распространилась и на мать. Я не могу осу­ждать Тоню. Безмерно жаль ребенка, пришедшего в мир пол­ным сил, надежд, радости и попавшего в царство мрачного Аида.

У детей не спрашивают, хотят они «рожаться» или нет.

Рисунки  – судьбы... В очередной раз выкипает молоко  – я загляделась на попугаев Антона, Семена и Бориса, на Нининого отца за роялем «Лев», на преображенную Тониной кистью мать: заслонившись зонтом, она куда-то бредет под дождем.

Дождливая ночь, мирный стук капель о карниз, Тонина мать, уходящая в ночь, Тонин голос: «Горьевна, а почему родители не спрашивают нас, хотим мы рожаться или нет?!»

45. Нюра слепила кузнечика

«Что можно сказать о девочке, которая слепила кузнечика?»  – так начинался давний мой рассказ про девочку Нюру. В нем  – о том, как Нюра не хотела ходить на занятия без мамы. Мама была молоденькой и плакала: Нюра ни на шаг от нее не отходит и никуда ее от себя не отпускает.

Я разрешила маме остаться в классе. Нюра успокоилась. С не­постижимой быстротой ее пальцы выкручивали из зеленого брике­та лапы, усы, и вот на маленькой ладони появился настоящий куз­нечик. Подобрав под себя передние лапки, он пошевелил длин­ными зелеными усами. Блестящая зеленая спинка отсвечивала голубизной, сверкали черные глаза-бусинки.

Нюрина мама сияла. Дочь подарила ей кузнечика.

Прошло время. Теперь Нюрина мама дожидалась дочь в кори­доре вместе с другими родителями. Подружились дети, а значит, и их родители. Те, кто бывал в гостях у Нюры, рассказывали, что у них шикарная квартира, отец Нюры намного старше жены, ка­кой-то босс, одна из четырех комнат отдана под спортивный комп­лекс.

Нюра делала успехи. Школа не помешала ей продолжать за­нятия. Правда, нашу студию закрыли, я скиталась с учениками по разным пристанищам, и Тане, Нюриной маме, приходилось возить дочь из Зеленограда в центр. На лето мы, разумеется, расставались, а осенью созванивались и снова искали, где бы притулиться.

И вот  – Нюры нет. Месяц, другой. Может, нашли что-нибудь поближе к дому?

Зимней ночью раздается телефонный звонок. Нюрина мама. Заикается, просит прощения за такой поздний звонок.

 – Что случилось?

 – Украли Нюру.

 – Кто?!

 – Ее отец. Украл и увез в Ленинград, к новой жене. А у той скоро будет ребенок. Что мне делать?

Таня рыдала в трубку. Со сна я соображала туго. Неужели у Нюры было предчувствие и потому она ни на шаг не отпуска­ла от себя мать?!

Мы договорились, что Таня приедет ко мне с первым автобу­сом. Но только чем я смогу ей помочь?! Представила бедную Нюру в чужом городе, с беременной мачехой. Отца Нюры я не ви­дела ни разу, а из четырех комнат и спортивного комплекса его облик не вытанцовывался.

Нюра похожа на Таню, обе с акварелей восемнадцатого ве­ка  – розовощекие, голубоглазые, с ямочками на щеках. После куз­нечика Нюра налепила сотню добрейших зверюшек, а на каждом рисунке  – что бы там ни было изображено  – обязательно кра­совался портрет мамы Тани, в очках.

Стоило маме Тане опоздать хоть на минуту к концу занятий, Нюру охватывал тихий ужас. «А мама придет?»  – спрашивала она шепотом, так, чтобы дети над ней не смеялись. Их мамы то­же «ушли за подарками». Ну и что! Нюре не нужны подарки, ей нужна только ее очкастая мама.

Вспомнилась другая девочка, Лика. Мы жили с ней вместе на даче. На какое бы время ни отлучалась от нее мать, Лика ходила по комнате из угла в угол, заложив руки за спину, как профессиональный зек, и твердила одно: «Вперед к маме  – назад к маме!» До хрипоты. Потом мы снова встретились с Ликой и ее мамой  – в Коктебеле. Лике было уже восемь лет. Маме ее, моло­дой, красивой женщине, хотелось купаться в море ночью вместе с обществом, хотелось забираться на Карадаг с импозант­ным маринистом. На крик сбегались все. «Мама упадет с горы, ее съедят волки!» Лику увещевали, стыдили, ей угрожали, ее ути­хомиривали  – попусту. «Мама, мамочка, мама ты моя!»  – и вся песня. И что же? Когда Лике было тринадцать лет, мама ушла, оставив Лику отцу. Ликин крик «Вперед к маме  – назад к ма­ме!» не был капризом, не был проявлением детского эгоизма и ре­зультатом неверного воспитания. Это был голос предчувст­вия.

Как и Нюрины слезы. Первые капли дождя перед грозой.

Пошли суды. Девочку затаскали. Отец всячески запугивал ее. Не выпускал из дому, только в школу. Из школы он ее за­бирал сам. Под ключ, и никаких прогулок.

Таня ездила в Ленинград, простаивала у Нюриного класса, дожидаясь перемены. Увидев мать, Нюра бросалась ей на шею, но тут, как из-под земли, возникал Нюрин отец и оттаскивал дочь от матери.

И все-таки Тане удалось выкрасть дочь. Он привезла ее до­мой, сидела с ней в квартире, взаперти.

К чему все привело? В один «прекрасный» момент Нюре ста­ло все  – все равно: Ленинград или Зеленоград, виноград или град. Голубые глаза потускнели, утратив прежнее сияние. Учится Нюра посредственно, ест плохо и спит со снотворным.

Я не юрист. Возможно, оба родителя вели себя неверно. Воз­можно, судья и адвокаты с обеих сторон были некорректны по от­ношению к Нюре, но девочка заплатила за все. Своей нынешней безучастностью окупила расходы на судопроизводство. Оправится ли она от такого удара? Ясно одно: той девочки, что слепила куз­нечика, не существует. И не зря она плакала.

46. Что оканчивается на "ок"?

Дочь встречает меня у порога, протягивая зеленую лягушку с глазами  – лампочками от фонаря. Наверняка лампочки натолк­нули ее на мысль о лягушке, раньше у нее лягушка не выходила, а вот с лампочками, вставленными на место глаз,  – вылитая!

Первая фраза почти всех детей.

Самостоятельно освоенное  – прочное и перспективное. Чу­жое, навязанное быстро улетучивается из памяти.

Сколько меня учили в школе вырезать из бумаги китайские фонарики и гирлянды  – ни за что не вспомню, как это делается. Нет памяти рук. Что руки постигают сами, то уже помнят на всю жизнь. Недавно сын спросил меня, как делаются бумажные цветы. Я не помнила. Но хорошо помню, как придумала ле­пить розы: скатать колбаску, расплющить, порвать, как расческу, одна сторона цела, а другая  – в зубьях, затем свернуть  – и выйдет роза.

А раз роза так, то гвоздика и василек так же, только полоску надо не руками рвать, а резать ножиком  – гвоздику часто, васи­лек  – и того чаще. В детстве я придумала, как лепить все цветы, которые знала, даже мимозу. Накрошить желтых точек, прокатить по ним зеленым стеблем, крошки налипнут  – вот и мимоза. Листья  – это несложно. Значит, и из жатой бумаги можно выре­зать розу. Сын попробовал  – получилось.

Детям это можно подать хитро, как загадку: «Я задумала одну вещь, красивую, все ее любят. Если сделать то-то, то-то и то-то (перечисляю операции), то она выйдет. Кто догадается, тому приз». Призов у меня много  – цветная бумага, мелки, ка­рандаши, открытки.

Каково же изумление, когда на их глазах рваная полоска превращается в настоящую розу!

 – А задумайте одну вещь,  – часто просят меня. Я начинаю: «Скатайте колбаску, расплющите...»

 – Роза!  – кричат они.

 – Нет.

Начинается гадание, но никому так и не удается по одному элементу вызнать тайну замысла. Ведь с этого элемента мож­но начать фазана (перо), жар-птицу, петуха, ложку, вилку, нож, грабли, санки... На сей раз я задумала рыбу, но рыба почему-то им упорно не приходит в голову.

В этом дети очень забавны. Они не могут найти вещь, на ко­торую смотрят в упор. Смотрят  – и не видят. Так же и с отгад­ками. Все переберут  – и не догадаются.

Пошла Маша во лесок, а в руке-то кузовок.

Как нашла она грибок, положила в кузовок,

Сорвала она цветок, и туда же  – в кузовок.

Всё на «ок»  – в кузовок. Мимоходом научилась плести ку­зовок. Наша задача  – как можно больше предметов на «ок» уместить в кузовок. Задачи и на масштаб  – соразмерность фи­гурок: крючок меньше, чем молоток, но больше, чем сверчок, и т. д. У кого будет самое большое количество предметов на «ок», да разных, тому  – приз.

...Поясок, ремешок, совок  – все поняли задачу. А одна де­вочка налепила полный кузов грибов. Разных.

 – Это белый грибок, это поганый грибок, это лисичий гри­бок, это подберезовый грибок. Все разные!

 – Но ведь все грибы!

 – А, тогда я еще цветок слеплю. Это анютин цветок, это ромашкин цветок, это заячий цветок.

 – Заячий?

 – Да, его зайцу на день рождения подарили. Беленький, и лепестки ушами.

Девочку уводит воображение. Заячий цветок  – лепестки уша­ми. Заяц и его цветок объединены в композицию, и объединяю­щий момент  – форма ушей зайца и лепестков цветка. Подумав, она загнула уши в одну сторону, а лепестки  – в другую. Это рит­мический и уже архитектонический момент: действие и противо­действие  – выпукло и вогнуто.

Зайцы  – двигатели прогресса. Сколько восхождений к верши­нам мысли произошло при непосредственном участии зайца!

 – сообщает девочка всем. Она уже лепит стол, стулья, еще зайцев, спокойно разрушает композицию и цветок ставит в центр стола.

 – У  тебя  заяц-то  не  на  «ок»,   –  возражает  другая  де­вочка.

 – У меня не заяц, а зайчонок, и стулок, столок, на столке цветок.

 – находится мальчик, который весь урок лепил машину.

Он знал, что машина не подходит, но хотел машину. И все, у кого получились вещи не на «ок», окрестили их по­дарками. Пришлось всем вручать призы.

47. Учительница, посмотри на свои глаза!

Из потока информации ребенок выхватывает то, что интере- сует его в данный момент. Если он одержим идеей создания под- водной лодки, а ему велят писать А, то он пишет А, продолжая думать о подводной лодке. Лишь бы не мешали.

«Из-за леса, из-за гор едет дедушка Егор...» Прибыл к нам, разумеется, не дедушка, а мальчик Егор, прискакал на палке-ко-няжке. Бравый русоволосый Егор, подстриженный под гор­шок.

Однако бравости хватило ненадолго. После удачного выхода на сцену Егор потускнел, заскучал. Не нужна ему никакая лепка. Уляжется щекой на ладонь и смотрит. Потом попросил клей и бумагу. Стал склеивать бумажки. Одну с другой.

Спросила Егора, не пагоду ли он случайно строит. Нет, он не знает, что такое пагода, он просто клеит, просто так.

И вот он приходил на занятия, пол-урока как бы дремал, к кон­цу оживлялся, вставлял весьма едкие замечания «по поводу», иног­да что-то клеил.

Так бы и шло, если бы однажды я не решила призвать Егора к делу. Сколько можно лоботрясничать?! Я резко, раздраженно окликнула его. Егор подскочил на стуле.

Он испугался меня, как Бабу Ягу, появившуюся вдруг неве­домо откуда.

Потом, поговорив с его мамой (почему я не сделала этого раньше!), я узнала, что Егор очень устает от окриков в детском саду и сюда приходит отдыхать. Оказывается, он прямо-таки тоскует по лепке, а на вопрос, почему он ничего не делает на уроке, отвечает, что так ему просто нравится.

Вскоре Егора перестали водить в студию. Вот что выходит, когда мы в своей взрослой гонке за «продуктивностью» не видим состояния ребенка или не желаем в него вникнуть.

Жизнь взяла Егора в оборот  – ясли, детсад, студия  – не продохнуть. Везде от него чего-то хотят. Егор выработал свой собственный механизм вытеснения  – присутствовать он еще го­тов, но участвовать в происходящем  – нет. Это  – от эмоциональ­ной перегрузки. При эмоциональной перегрузке вытесняется все подряд, без разбору, и то, что было бы «продуктивно», в том числе.

Я посмотрела на свои глаза, и мне стало стыдно.

48. Детская грамматика

Первое слово «мама»  – это не слово, а назывное предложе­ние. В нем в свернутом виде спрятан «текст». Ребенок еще не мо­жет сказать: «Мама, иди ко мне, я боюсь» или «Мама, я хочу пить» и т. д., но, называя, он как бы выходит на связь. Осуществ­ляет коммуникацию.

Грамматика начинается для ребенка с имени существитель­ного в именительном падеже. Затем осваивается множественная и уменьшительная форма. Появляется склонение, т. е. нащупы­ваются межпредметные связи, и только потом вводятся предлоги и союзы.

Сравним это с изобразительной деятельностью.

На первых порах осваивается линия, затем она замыкается, образуя окружность неправильной формы, окружности «тиражируются», замыкают сами в себе окружности меньшего диамет­ра, т. е. идет работа на уменьшение, потом окружности вступают во взаимодействие друг с другом, образуя различные компози­ции, и в результате превращаются в «головоногов», где руки-ноги можно уподобить грамматическим предлогам и союзам.

Несмотря на уникальность каждого ребенка, все дети, как правило, проходят стадию «каракулей», «кругов» и «головоногов». Устойчивые повторяющиеся элементы можно определить как архетипические.

Архетипы  – это первообразы, модели, бессознательно вос­производимые в творчестве. Понятием архетипа мы обязаны К. Г. Юнгу. Это он первый показал универсальность архетипа, берущего начало в «коллективном бессознательном»  – первобыт­ной памяти человечества.

Сколь бы ни был уникален творец, его творение заключает в себе ту или иную устойчивую модель (младенчество, материнст­во, благородная нищета, мудрая старость и т. д.).

Неспроста дети тяготеют к сказкам, к фольклорному началу. Именно в сказочных, народных сюжетах представлены все основ­ные архетипические мотивы. Они «знакомы» детям.

«...Все это уж было когда-то, да только не помню  – когда»  – так передавал А. К. Толстой это ощущение.

Грамматика  – тоже реализация архетипических конструкций, структур, записанных в коллективном бессознательном. И потому они так быстро усваиваются детьми.

Когда дети говорят «дай мне ножницу» или «здесь мало ребенков», они говорят грамотно, в соответствии с правилами скло­нения: так они их освоили на данном этапе, такие нащупали связи.

Звуковая оболочка слова, равно как и «цветность» изобра­жения, завораживает детей. Поначалу слово бывает отторжено от его семантики, равно как и цвет не соответствует реальной «оцвеченности» предмета.

«Пусть море будет красным, а дом  – синим!» Это не вызов правде жизни. Ребенку такое сочетание видится наиболее вер­ным. Если ребенок не дальтоник, то он знает, какого цвета че­ловек. Однако лепит его и черным, и красным, потому что в тот момент его интересует «конструкция» человека.

В книге Е. И. Негневицкой и А. М. Шахнаровича «Язык и де­ти», откуда я черпала знания о развитии речи ребенка, приве­ден пример: детям, не знающим, как выглядит кит и кот, пред­ложили сравнить, кто больше. «Кот больше».  – «Почему?»  – «Потому что «о» больше «и». Слышно же: «о»  – круглое, «и»  – узенькое». Затем назвали двух существ  – Бима и Бома. Предло­жили определить, кто больше. «Бом больше Бима».

Дети без труда изображают абстрактные понятия, так как за ними нет закрепленных значений, и свободно находят форму словесной оболочке. Потому же завораживает рифмованная бес­смыслица. Ее звучность, ритмичность толкают ребенка в бескрайнее речевое море, и он плывет по нему сам, наполняя звуковые сосуды слов собственным содержанием.

Передача абстрактных понятий в форме  – важнейший акт в развитии образного мышления. Во-первых, здесь не работают стереотипы. Во-вторых, если предметы можно описать как набор разных признаков: длины, толщины, фактуры и т. д., то такие абст­рактные понятия, как «время», «мысль», «счастье» и пр., можно выразить только метафорически, через образ.

Овеществление, материализация слов  – исключительно важ­ный процесс, ведущий и к обогащению речи, и к формотвор­честву.

Детям ничего не стоит вылепить «сонный помидор» или «отфыркивание». Мне, вроде бы профессионалу, эта задача не по зубам. (Я уже рассказывала, как целый вечер лепила «отфырки­вание» и как ничего из этой затеи не вышло, а шестилетний маль­чик с ней легко справился.)

Формирование речи и изображения происходит не одновременно. Но параллельные стадии переходной грамматики в речи и изображении указывают нам на возможность их синтеза. Синтез  – во взаимодействии слова и формы. Параллельные пере­секутся, и их скрещение породит образ. Слово обретет форму.

49. Типообраз

Как мы уже заметили, в изобразительном творчестве детей, как и в речевом развитии, существует «переходная грамматика». Каждый последующий период развития характеризуется освое­нием новой изобразительной схемы. Схема  – неточное слово. Я бы назвала это типообразом, т. е. тем образом, который закреп­лен определенным типом изображения.

Расширение связей между предметами ведет к усложнению, на­сыщению композиций. Нарисованные и вылепленные предметы стремятся взаимодействовать друг с другом, однако это взаимо­действие пока выражается схематично  – знаками. Треугольник пластилина на вылепленной девочке обозначает юбку. Ребенка не заботит, как выглядит девочка в юбке сзади. Пока он мыслит «фронтально». Изображает все анфас.

В 4 –5 лет детьми еще не осознаны подвижность одушевлен­ных предметов и динамизм самих связей между ними. Для этого возраста характерно «нарабатывание» большого количества типо-образов, это пора называния окружающих явлений уже не только словом (речь освоена), но и линией и формой.

К 6 –7 годам в рисунках детей появляются профильные изоб­ражения, люди со спины; прежде неподвижные уточки и лебеди склоняют пластилиновые шеи, пьют воду из пластилиновой лужи.

Мир приходит в движение.

Метаморфозы, превращения теперь так занимают ребенка, что он, увлекшись изображением какого-то одного предмета, забывает о цельности всей композиции. Персонаж, многократно освоенный ребенком, заживает своей жизнью. Солнце, небо, цветы оста­ются на рисунках, но уже как фон, от которого освободиться мешает только привычка. Потребности в изображении солнца над мышью, несущей крупу, нет. Атрибуты «целого мира» постепенно и вовсе вытесняются найденным, выработанным типообразом.

Первый освоенный типообраз влечет за собой другие. Спер­ва, например, лошадь (овал с ушами, гривой и хвостом, постав­ленный на ноги) неподвижна. Затем она делает первый шаг, пу­тается в ногах, но, окрепнув на листе, разгоняется, пускается вскачь. Много раз проигранный сюжет с бегущей лошадью обращает внимание ребенка на нарисованного им человека. Лошадь бежит, человек стоит на месте. Почему так? И вот человек спохва­тывается, поворачивается в профиль и мчится за лошадью.

Изобретенный ребенком динамический типообраз начина­ет фигурировать во всех работах, включаясь в разнообразные контакты (ситуации). Он отрабатывается в серии рисунков или скульптур. Возникает серийность. Серийность помогает ребенку раз­вернуть сюжет в пространстве и во времени.

Графический сюжет, как и словесный, строится по хорошо усвоенной (из сказок), жестко структурированной схеме, где не­пременно наличие завязки, кульминации и развязки.

Теперь на рисунках все приходит в движение. Одушевлен­ные и неодушевленные предметы становятся персонажами. Мо­лоток гонится за гвоздем, еж убегает от телеграфного столба, при­няв его за удава.

Если ребенок остановится на изображении персонажей, на ри­совании комиксов  – дело плохо. Так случается часто, поскольку высокий уровень изображения достигается им как раз к школе. В школе поначалу ребенка поощряют, ставят пятерки за «сво­бодную тему». К концу первого класса, а иногда и первого полу­годия ребенок приходит в тупик. Его способности эксплуати­руются, но не развиваются. Он начинает повторяться. Тиражи­рует своих персонажей, пока ему не надоест рисовать вообще. Именно так случилось с сотнями моих талантливых уче­ников.